Александр Большаков – Жизнь – штука длинная (страница 2)
Иван распахнул шкаф, и, первое, что он увидел – была ночная сорочка, розовая, с кружевами, типа тех, что после войны наши русские модницы носили, как платья. Иван покраснел, хотел было закрыть этот проклятый шкаф, но вспомнил глаза немки, и полез внутрь искать одеяла, или что-то, что поможет им спать возле угольной кучи хоть с каким-то комфортом. Но обернувшись, он выругался, потому что на заправленной кровати лежала перина, одеяло и пара подушек. Он скрутил все, что лежало на кровати в некое подобие скатки, и пошел снова вниз в подвал.
Егор, в это время приплясывая, выуживал из кастрюли, которую зачем-то приготовила и оставила немка, крупные куски мяса, он давно не ел настолько вкусную и домашнюю еду, что он не различал вкуса мяса, картошки и капусты, ему казалось, что все вместе это какая-то небесная манна, такое приготовить на земле люди явно не могли. Его совершенно не интересовало то, что рядом стояли вымытые вилки, ложки и ножи, такую еду можно было есть только так, руками, быстро-быстро, не разбирая, что именно он ест.
– Ты бы еще башкой в кастрюлю залез – услышал он голос отца, – Ешь как свинья, забыл, что в мире существуют вилки? Егор торопливо вымыл руки и лицо, и схватил кухонное полотенце, висевшее рядом с мойкой, на котором была изображена кружка пива со странным кренделем рядом.
– Надо же, для нас приготовили что ли? -подумал Иван, – Хотя, почему для нас, она же могла подумать, что мы их будем кормить. Он поискал кастрюльку поменьше, переложил в нее странное блюдо из картошки и капусты, очень вкусно пахнущее, но, все-таки, запах тмина в нем был лишним. Подумав о том, что в подвале есть еще и собака, он пошарил глазами по кухне, и увидел на полу, возле мойки, ведро, на котором было написано Marta, в ведре находилась сваренная каша. Он взял вторую кастрюлю, положил кашу туда, взял обе и пошел в подвал. Для немок началась новая, не самая счастливая подвальная жизнь, однако лучше жизни в лагере, или гибели под бомбежкой.
Глава 2. Хельга
Хельга проснулась оттого, что Марта ёрзала в районе угольной кучи. Собака никак не могла устроиться на новом месте, инстинкт немецкой овчарки заставлял постоянно быть настороже. Казалось, она вообще никогда не спит, во всяком случае, в любой момент, как только Хельга разлепляла ресницы, она ловила внимательный взгляд карих собачьих глаз.
Немка набросила веревку на шею собаке, толкнула дверь, которую русский перестал закрывать, и вышла из подъезда во двор. Подъезд был проходной, и, живя в подвале, она уже две недели умудрялась выходить по ночам на улицу, не сталкиваясь с теми двумя семьями, которые жили в бывшем их подъезде. На улице было странное для Пруссии яркое звездное небо, которое, все-таки, иногда можно было увидеть в августе. Млечный путь выглядел ярким длинным фонарем и освещал большой двор, в котором Хельга и её семья очень любили гулять и отдыхать перед войной, там были и качели, и кинотеатр, и сады с грушами, яблоками и вишнями. Однако, сейчас двор выглядел опасной пещерой, в каждом закоулке которой мог притаиться враг.
Марта, понимая состояние хозяйки, быстро сделала свои собачьи дела, и потянула Хельгу назад в подвал.
Из-за угла вдруг появился сначала огонёк папиросы, а потом и сам высокий и худой человек. Марта молча натянула поводок, всем своим видом показывая, что всё под контролем.
– Это я, Иван – сказал вдруг человек, – не бойтесь меня. Услышав знакомый голос, Хельга чуть успокоилась, всё-таки этот русский не сделал им ничего плохого, кроме того, что забрал их квартиру и выселил в подвал. Ну, не он, так пришёл бы другой, и сделал бы то же самое. Этот хотя бы не выгнал их вообще на улицу, а побеспокоился, и обустроил им жилище в подвале. Марта, почувствовав состояние хозяйки, тоже ослабила поводок и села.
– Achtung, Strasse, verboten * (внимание, улица, запрещено), – произнес он набор слов, и приложил палец к губам. Второй рукой он указал на подвал. Хельга поняла, кивнула и чуть дернула собачий поводок. Марта встала, посмотрела снова на Ивана и пошла к чёрному входу в подъезд. Иван, чуть позади, проследовал за ними. Освещение было таким ярким, что он умудрился разглядеть немку сзади, и впервые в его голове шевельнулось, что она очень симпатичная женщина, пусть враг, пусть жена врага, но высокая, стройная, с прямой спиной и очень светлыми волосами. Ниже Иван глаза опустить постеснялся, в голове и так зашевелилось что-то неприличное. Он попытался вспомнить, когда он последний раз был с женщиной, в голове всплыла безобразная пьянка в Челябинске, перед его отъездом в Кенигсберг, и не менее безобразная повариха заводской столовой, которая, к тому же, во время акта любви, взвизгивала как-то очень неприятно, как поросёнок. Воспоминание помогло остудить голову, и Иван зашел в подъезд совершенно спокойным, тем более что и освещение от яркого звездного неба осталось во дворе, и немка совершенно слилась со стенами подвала.
За прошедшее после заселения время Иван уже успел устроиться на паровозный завод, представился директору завода, Исааку Векслеру, тот приехал с Дальнего востока, всю войну пытался попасть на фронт, но на каждый свой запрос получал ответ: «Товарищ Векслер, а кто в тылу будет работать? Бабы?» Так Исаак и проработал на судостроительном заводе во Владивостоке, который во время войны стал вместо рыболовецких сейнеров выпускать эсминцы и подводные лодки. Векслер доверил Ивану важное подразделение – госприёмку продукции. Но, поскольку продукции никакой еще не было, Иван был, что называется, «прислуга за всё» – решал какие-то вопросы по стройке, по разборке завалов некоторых цехов, даже наловил карасей недалеко в пруду Хубертуса и выпустил их в огромный пожарный бассейн, который располагался недалеко от самого большого цеха, откуда скоро будут выходить новые, красивые паровозы. Егора он тоже пристроил на завод, помощником старого усатого токаря, которого почти никто не знал ни по имени, ни по фамилии, а все звали просто Никанорыч, благо других Никаноровичей на заводе не наблюдалось. Никанорыч был из дореволюционной школы, работал токарем на Кировском заводе еще при Николае втором, и Иван, без сомнений, надеялся, что Егор научится у старого токаря мастерству не только точить ровные болванки, но и станет тем квалифицированным специалистом, которых с руками отрывают на любом заводе.
– Пойдёшь домой на обед? – Спросил Иван сына. – Нет, пап – ответил Егор, – я на заводе поем, столовка же заработала, кормят вполне прилично. «А мне придётся домой пойти, кто ж еще немок накормит?», подумал Иван, снял спецовку и потопал домой, благо идти было недалеко, минут пять.
Он толкнул входную дверь в подъезд, тяжелую, дубовую, с резьбой, которую Иван рассматривал недавно в течение 10 минут, находя в картинках, вырезанных на двери все больше и больше интересных ассоциаций с его жизнью. Вот картинка, на которой его мать доит корову, вот отец серпом срезает колосья ржи в поле, вот дядька Семён тащит рыбу в сети из реки… Не дверь, а картина неизвестного художника. Он уже давно удивлялся, как у немцев даже самые примитивные вещи, типа печки или кастрюли, напоминали произведения искусства. Он смотрел на коричневую печку, в кафеле с изразцами, и вспоминал печку в родной деревне, просто беленую, без изысков, и думал: – Ну, зачем им это? С этими мыслями он поднялся на третий этаж, где располагалась их, теперь их квартира, открыл дверь и пошел на кухню. Кухня была в стиле дома, на стенке висели ровными рядами медные сковороды, какие-то щипцы непонятного назначения, длинные вилки. Он поджёг деревяшку под плитой и стал ждать, пока нагреется вода под кастрюлей для каши. Надо же не только самому поесть, но и немок вместе с псиной накормить.
Не понимая зачем, он пошел в свою комнату, и распахнул большой дубовый шкаф, в котором не было его вещей, какие у него вещи? А были только вещи хозяйки квартиры, Хельги. Стараясь не обращать внимания на ночные сорочки, разных цветов, с кружевами, он открыл вторую створку шкафа. В этой половине уже не было белья, а висели разные платья, клетчатые юбки, какие-то пиджачки разных цветов, а на дверце был подвес, на котором были сложены разные шарфы из шелка, а над платьями была полка, на которой лежали разноцветные береты. Повинуясь какому-то необъяснимому желанию, он стал перебирать платья, увидел одно, темно-зелёное, вроде бы строгое, но не очень длинное, тонкой шерсти. Он снял его с вешалки и подумал: «Отнесу в подвал, вдруг наденет?»
На кухне зашумела кастрюля, Иван взял вешалку с платьем и пошел на кухню. Грустно посмотрел на пакеты с крупой, четвертый день подряд придется есть перловку. Когда каша доварилась, он взял большую, на полкило, банку тушенки, взрезал ее ножом, вывалил мясо в кашу, а жир из тушенки в ведро с надписью Марта, пусть псина тоже понюхает запах говядины. Подождал, когда каша немного остынет, снова переложил в две кастрюльки, подумал о том, что сам поест попозже, взял вешалку с платьем, и пошел в подвал.
Немки смотрели на него одинаковыми голубыми испуганными глазами, хотя, казалось, чего им от него ждать плохого? Ходит каждый день, кормит, детский сад, да и только, ешь и спи.