Александр Большаков – Жизнь – штука длинная (страница 5)

– Перестань скакать, сказал отец Егору, – увидит особист какой-нибудь, и с ней поедешь.

– И поеду! Ответил Егор – что я тут без нее делать буду? – Работать будешь, возразил Иван, – причем столько, чтобы вся эта немецкая любовь и дурь вылетела из твоей башки, а я уж о загрузке твоей головы побеспокоюсь.

Егор продолжил вставать на носки, пытаясь разглядеть светлые волосы Евы, но светлых волос было слишком много, и угадать именно ее голову все не получалось. Во что она была одета, он тоже не знал, но надеялся, что это было его любимое голубое платье с кружевами, которое он сам притащил ей в подвал из Евиного шкафа, и которое он втихаря от отца стирал, и снова возвращал ей.

Стоял август 1948 года, уже почти год остатки немецкого населения переселялись в Германию, было очень, для Восточной Пруссии, тепло, около 25 градусов, поэтому толпа переселенцев была не серой или черной, а наоборот, разноцветной, одетой в летнюю одежду. Вдруг ему показалось, что он увидел платье.

– Ева, Ева – крикнул он, и несколько солдат обернулись на его крик и двое даже навели автоматы на него. – Молчи, идиот – снова зашипел отец, – угомонись уже.

Однако, крик Егора сработал, он увидел девушку в голубом платье, которая подняла руку, и помахала ему. Она была довольно высокой, и рука была хорошо видна Егору. Видна она была и солдатам, охранявшим толпу немцев.

– Ну что, парень, сказал лейтенант, – заберем ее? Отправим в лагерь, следом тебя, там может и встретитесь, нравится идея?

– Да ладно тебе, лейтенант, – примирительно сказал Иван, – Сам же молодой, не любил что ли? Оставь пацана в покое.

– Какое любил… Ответил лейтенант. – Призвали в 43-м, в 18 лет, когда я там любить мог? Вот отгрузим этот человеческий мусор, и поеду домой, на дембель, любить.

Егор стоял, и вспоминал, как два года назад, он первый раз гулял с Евой, брал ее за руку, рассказывал о своей жизни и, ни слова не понимая по-немецки, слушал ее рассказ о прежней жизни.

– Гулять пойдёшь? Spazieren? – спросил Егор немецкую девочку. Та отвернула испачканное лицо, и жестом изобразила умывание. – Сейчас! Обрадовался парень, – Принесу! Он побежал в квартиру на 3 этаж, где ещё недавно жила Ева с мамой и собакой Мартой. Набрал в ковшик тёплой воды, и, подумав, пошёл в комнату с зелёной печкой, где стоял громадный платяной шкаф с одеждой, которую немки не стали брать с собой в подвал. Он потоптался перед открытой дверью и выбрал голубое, в цвет глаз Евы, платье, с белыми оборками, очень, на его взгляд, нарядное. Ева, при виде платья, снова собралась заплакать, но Егор сказал: всё, не реви, одевайся, я тебя там подожду. Девочка не поняла фразу, но уловила смысл, что её сейчас в этом красивом платье поведут гулять, и она снова увидит свой двор, где она гуляла с рождения, и который почти не поменялся с того довоенного времени, но поменялись люди, которые жили теперь здесь.

Ей вдруг стало страшно выходить, она представила, что вокруг чужие люди, чужой шипящий язык, и её домашний двор показался ей очень опасным, как будто она должны выйти в лабиринт к Минотавру, она читала греческие сказки, и очень отчетливо представила, что там снаружи.

– Mit ihr zusammen (*с ней вместе), – сказала она Егору, показывая рукой на Марту.

– Собаку хочешь взять? Бери – сказал Егор, готовый взять с собой что угодно, лишь бы немецкая девочка согласилась пойти с ним погулять. – Только ты молчи на улице, поняла? Он приложил палец к губам и показал глазами на дверь. – Услышат твой немецкий, наживём проблем. Она поняла, кивнула, и стала надевать веревку на шею овчарке. Марта поднялась, внимательно смотря то на Егора, то на Еву, не понимая, пришло время защищать хозяйку, или надо немного подождать?

На улице стояло настоящее лето. Непонятно откуда пахло яблоками и грушами, зелень была просто изумрудная, балтийские дожди смыли с нее пыль войны. Некоторые деревья зацепили бомбы или снаряды, они были расколоты, но боролись за жизнь и уже выпустили зелёные побеги, которые потом превратятся в настоящие деревья, пусть и немного покореженные.

На улице Марта повела Еву к красивой небольшой липе, которая стояла посередине огромного двора, со всех сторон которого стояли двух- и трехэтажные дома. Ева подошла к дереву, погладила ствол и вдруг из ее прозрачных, голубых глаз потекли слезы. Она стояла и всхлипывала рядом с этим деревом, а Егор, не понимая, что произошло, и в чем он виноват, топтался рядом, ни о чем не спрашивая. – Vater, сказала немка, – Papa. Отец посадил, догадался Егор, и сказал ей: Папа, да, verstehen папа, хорошо.

Они пошли по двору, Марта занималась своими собачьими делами, шла на веревке, нюхала дорогу, и, периодически, косилась на Егора, как будто говоря: мальчик, я тебя вижу, и от тебя я Еву смогу защитить точно. Однако время шло, защищать было не нужно, она успокоилась и просто шла на поводке рядом. Вдруг она остановилась, чуть подняла шерсть на загривке, издала тихий-тихий рык, и внимательно посмотрела на Еву. Ева тоже остановилась.

Впереди была компания мальчишек, от 12 до 16 лет, человек 7—8, они громко разговаривали и смеялись, двое кидали ножик в землю, остальные плевали скорлупу от семечек на землю.

– Привет, Егор, – сказал один из них, по кличке Шинель, потому что не снимал шинель даже в эти теплые августовские дни. – Как дела? Кто это с тобой? Может познакомишь?

Марта снова чуть рыкнула, но негромко, только чтобы услышала Ева, врагов предупреждать не нужно. Ева посмотрела на нее, чуть укоризненно, но вспомнив Егора и его палец у губ, ничего не сказала, только опустила глаза вниз.

– Сестра приехала из Самары, сказал Егор. – Она немая, и немного не в себе, попала в бомбежку при эвакуации, так и не разговаривает.

– Это же отлично, – засмеялся Шинель, – о чем нам с ней разговаривать? Можем пообщаться без разговоров.

Егор и Ева пошли мимо пацанов, Марта постаралась пройти между группой ребят и Евой, это было правильно, так её учили. Они подошли к большому зданию песочного цвета с колоннами. С одной стороны, у него был парадный вход с двумя большими деревянными дверями, а сбоку была металлическая лестница с маленького балкончика до земли, видимо пожарный выход.

– Смотри, сказал Егор, – такое здание красивое, наверное, тут был кинотеатр? Синема? Фильмы показывали? Ева услышала известное ей слово Film, стала улыбаться и рассказывать Егору, как они с классом ходили в кино, что тут недалеко школа и многие ребята из класса, жили в этих домах вокруг двора, и вообще, какая жизнь тут была до войны. Егор слушал, не понимая почти ни слова, любуясь красивой девочкой, и представляя, что она рассказывает ему, как они пойдут вместе в кино, что там будут показывать «Весёлых ребят» и «Цирк», а он будет ей переводить то, что она сама не поняла, а для этого ему надо будет наклониться прямо к её уху, и завиток волос на её шее будет щекотать ему нос. А после кино они пойдут домой, не в подвал, а к нему домой, будут пить чай с сушками и болтать обо всем на свете.

Впереди был чей-то сад с фруктами, хозяева явно были не в нём, они или погибли, или сбежали, или прятались, как Ева, в подвале. Яблок и груш было в избытке, хотя их и изрядно пощипали стаи мальчишек.

– Пойдем? – спросил Егор. – Nein, – помотала головой Ева, в её жизни это было неправильно, это чужое, это брать нельзя. Для тех людей, которые жили сейчас вокруг, это было, видимо, непонятно, они квартиры забирали, не то, что яблоки. Она вдруг вспомнила, как ругалась фрау Эльза, их учитель в школе, когда приятель Евы Ханс взял у неё карандаш без спроса. Это было табу, категорически запрещено, streng verboten.

– Ладно, сказал Егор, – черт с ними, с яблоками, пойдем. Они пошли дальше по двору к большим качелям, которые чудом уцелели в войну, и сейчас на них никто не качался. Ева отвела Марту к большому тополю и привязала, чтобы она не лезла под качели и не мешала, Марта послушно легла, опустила голову на лапы и задремала. Егор помог Еве сесть на качели, сел рядом, стал раскачивать качели и спросил: – Нравится? Она не поняла вопроса, но инстинктивно кивнула и стала говорить, как они с папой давно качались на этих качелях, до войны, когда вокруг просто гуляли люди, пахло фруктами и миром, резвились дети, играли собаки, взрослые чинно сидели на скамейках, занимаясь кто чем, в общем для неё этот двор был всем тем миром, который видят дети, пока не вырастут и не уйдут из своего двора в другой. Егор слушал звуки её голоса и ему казалось, что они так будут сидеть вечно, она будет говорить, а он слушать эту музыку немецкой непонятной речи, это ли не счастье для влюблённого шестнадцатилетнего мальчика?

Марта вдруг подняла голову – к качелям подходила та группа ребят, которую они встретили, когда выходили из дома. Егор затормозил качели, помог Еве слезть, но больше он ничего сделать не успел. Шинель без слов взял Еву за локоть, и попытался оттащить её в сторону от Егора. – Nein, – вскрикнула Ева, и группа подростков, охнув: «немка!» начала сжимать вокруг них кольцо. Марта встала, она рычала и лаяла, лаяла и рычала, пытаясь сорваться с привязи, Егор уже давно дрался с тремя самыми крепкими ребятами, в тот момент, когда Шинель держал за локти Еву и говорил: ничего, ничего, сейчас пойдешь с нами, тебе понравится, я обещаю. Выстрел раздался неожиданно настолько, что даже Марта замолчала.