Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 83)
Дети носят брошки Екатерины Викторовны (Сухомлиновой), а Я твою фотографию вставила в рамку и повесила на стене так, что лёжа в кровати всех твоих вижу. Ты не увидишь мать генерала Орлова?[885] Я знаю, что ты её не так любишь, но она такая одинокая. Иван (поручик И.А. Орлов) убит, Алексей[886] далеко, она одна и могила в Царском, жаль старушку[887].
Вяжу Маленькому (Цесаревичу) теперь чулки, Он попросил пару, Его в дырах, а Мои толстые и теплые. Как зимой прежде вязала, помнишь? Я Своим людям тоже делаю, всё теперь нужно. У Папы (Государя) брюки страшно заштопаны тоже, рубашки у Дочек в дырах. У Мамы (Государыни) масса седых волос. Анастасья очень толстая (её отчаяние), как Мари раньше была, большая, крупная до талии – надеюсь, что вырастит ещё. Ольга худая, Татьяна тоже, волосы чудно растут, так что без шали бывают (как Рита зимой)[888].
Подумай, газеты пишут, что князь Трубецкой соединился с Калединым[889], молодец. Вдруг написала по-английски. Не знаю, хорошо ли это или нет, ведь пока Аннушка не с нами пишу иначе, а ты сожги Мои письма – вдруг опять придут и осмотр сделают.
17‑го все молитвы и мысли вместе, переживаем опять всё[890]. Были утром у обедни, такое утешение. Наших не пускают, так как у них нет позволения из Петрограда, но надеются, когда соберется Учредительное Собрание. Солдаты и Панкратов[891](комиссар наш) не пустят[892], ждут другие комнаты, которые подешевле, но страшно трудно найти. Очень они обижены и подозревают, что слуги в Нашем доме против них интригуют, что неправда, так что, если Аннушка глупости напишет, знай, что неправда.
Чемодуров насплетничал из болтливости – это его слабая сторона, а то он чудный. Его жена взяла Мою записку в Собор на горе, архиерейская служба шла, тогда не принято поминать за здравие, но когда диакон узнал, что это от Меня, громко прочитал все Имена, так рада. Диакон даже оставил у себя записочку. Епископ Гермоген[893] страшно за «Father» (Государя) и всех. За упокой дала записочку в нашей церкви (и чувствовала таким образом – соединяюсь со всеми, крест его был у нас и во время всенощной лежал на столе).
Надо кончать письмо, уж очень длинное. До свидания, родная Моя, буду особенно за тебя молиться, когда Праздник. Помнишь, начали Новый Год вместе (Ник. П. тоже)[894]. В эти 11 лет никогда не случалось так долго с тобой расставаться. Храни тебя Христос. Крепко, крепко (целую). Всем милым добрым, которые Нас вспоминают, привет. Мои тебя нежно целуют. Родителям привет.
№ 34
М.М. Сыробоярской
Сколько у Вас тревог и переживаний! И всё придётся одной в себе держать. Как хотелось бы Вас видеть, утешить, согреть страдающую душу. Кто теперь не страдает? Сколько слёз и молитв, стоны и рыдания поднимаются к Творцу Небесному. Неужели Он не услышит вопль? Да, услышит и пошлет утешение, бодрость духа, умилосердиться. Многострадальному Иову пришлось столько претерпеть, а теперь наше время пришло, и вся Россия страдает от влияния зла, «беса», по другим словам, запутал он умы, искусил заблудших. Но пройдет это в своё, нам смертным неизвестное, время. Несёт народ тяжелое бремя: все, что обещали Ему и что сдержать не в силах, один обман от самого начала. Боже, спаси и услышь наши слёзные мольбы.
Были утром у обедни. Погода так добра, только 6 градусов. Вообще мало снега, а ветер сильный. Надеюсь, что письмо дойдёт к праздникам. Желаю Вам всяких благ. Господь Бог благословит и сохранит Вас и Ваших дорогих. Дети и Я горячо Вас целуем.
№ 35
А.А. Вырубовой
Кажется Мне странным писать по-английски после 9 тяжелых месяцев. Конечно, Мы рискуем, посылая этот пакет, но пользуюсь Аннушкой. Только обещай Мне сжечь все Мои письма, так как это могло бы тебе бесконечно повредить, если узнают, что ты с Нами в переписке. Люди ведь ещё совсем сумасшедшие. Оттого не суди тех, которые боятся видать тебя. Пускай люди придут в себя.
Ты не можешь себе представить радость получать твое письмо. Читала и перечитывала его Сама и Другим. Мы Все вместе радовались ему, какое счастье и благодарность знать тебя на свободе, наконец! Я не буду говорить о твоих страданиях. Забудь их, с твоей фамилией, брось всё это и живи снова. О скольком хочу сказать и сказать ничего не могу. Я отвыкла писать по-английски, так как писала карточки без всякого значения.
Твои духи так напомнили тебя – передавали их друг другу вокруг чайного стола, и Мы все ясно представляли Себе тебя. Моих духов «белой розы» у Меня нет, чтобы тебе послать, надушила шаль, которую послала тебе, «вервен». Благодарю тебя за лиловый флакон и духи, чудную синюю кофточку и вкусную пастилу. Дети и Он так тронуты, что ты послала Им свои собственные вещи, которые Мы помнили и видели в Царском.
У Меня ничего такого нет, чтобы тебе послать. Надеюсь, ты получила немного съедобного, которое Я послала через Лоткарёвых и госпожу Краруп. (Послала тебе по крайней мере 5 нарисованных карточек, которые ты всегда можешь узнать по моим знакам); выдумываю всегда новое. Да, Господь удивительно милосерд, послав тебе доброго друга во время испытаний, благословляю его за всё то, что он сделал и посылаю образок[895]. Как всем, кто добр к тебе. Прости, что так плохо пишу, но ужасное перо, и пальцы замерзли от холода в комнате.
Были в церкви в 8 часов утра[896]. Не всегда Нам позволяют. Горничных ещё не пустили, так как у них нет бумаг; Нам ужасный комиссар (Панкратов) не позволяет и комендант (Кобылинский) ничего не может сделать. Солдаты находят, что у Нас слишком много прислуги. Но, благодаря всему этому, Я могу тебе писать и эта хорошая сторона всего. Надеюсь, что это письмо и пакет дойдут до тебя благополучно. Напиши Аннушке, что ты всё получила, – они не должны догадываться, что Мы их обманываем, а то это повредит хорошему коменданту и они его уберут.
Занята целый день, уроки начинаются в 9 часов (ещё в постели), встаю в 12 часов. Закон Божий с Татьяной, Марией, Анастасией и Алексеем. Немецкий 3 раза с Татьяной и 1 раз с Мари и чтение с Татьяной. Потом шью, вышиваю, рисую целый день с очками, глаза ослабели, читаю «хорошие книги», люблю очень Библию, и время от времени романы. Грущу, что Они могут гулять только на дворе за досками, но, по крайней мере, не без воздуха, благодарны и за это.
Он (Государь) прямо поразителен – такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну, но поражаюсь, глядя на Него. Все остальные Члены Семьи такие храбрые и хорошие и никогда не жалуются, – такие как бы Господь и Наш друг хотели бы. Маленький (Цесаревич) – ангел. Я обедаю с Ним, завтракаю тоже, только иногда схожу вниз. Священника для уроков не допускают. Во время служб офицеры, комендант и комиссар стоят возле Нас, чтобы Мы не посмели говорить. Священник очень хороший, преданный[897]. Странно, что Гермоген здесь епископом, но сейчас он в Москве.
Никаких известий из Моей бывшей родины и Англии? В Крыму все здоровы. М.Ф. (Императрица Мария Фёдоровна) была больна и, говорят, постарела. Сердцу лучше, так как веду тихую жизнь. Полная надежда и вера, что всё будет хорошо, что это худшее и вскоре воссияет солнце. Но сколько ещё крови и невинных жертв?! Мы боимся, что Алексея маленький товарищ из Могилева был убит, так как имя его среди маленьких кадетов, убитых в Москве. О Боже, спаси Россию! Этот крик души и днём и ночью – всё в этом для Меня – только не этот постыдный ужасный мир…
Я чувствую, что письмо Моё глупо, но Я не привыкла писать, хочу столько сказать и не могу. Я надеюсь, ты получила Моё вчерашнее письмо через Марию Фёдоровну – дочку. Как хорошо что её муж занимается твоим лазаретом. Вспоминаю Новгород и ужасное 17 число, и за это тоже страдает Россия. Все должны страдать за всё, что сделали, но никто этого не понимает.
Я только два раза видела тебя во сне, но душой и сердцем мы будем вместе опять, – но когда? Я не спрашиваю, Бог один знает. Благодарю Бога за каждый день, который благополучно прошёл. Я надеюсь, что не найдут эти письма, так как малейшая неосторожность заставляет их быть с Нами ещё строже, т. е. не пускают в церковь. Свита может выходить только в сопровождении солдата, так что они, конечно, не выходят. Некоторые солдаты хорошие, другие ужасные. Прости почерк, но очень торопилась и на столе Мои краски и т. д. Я так рада, что тебе нравится Моя синяя книга, в которую Я переписывала.
Ни одного твоего письма не оставляю, всё сожжено – прошедшее, как сон! Только слёзы и благодарность. Мирское всё проходит: дома и вещи отняты и испорчены, друзья в разлуке, живёшь изо дня в день. В Боге всё, и природа никогда не изменяется. Вокруг вижу много церквей (тянет их посетить) и горы. Волков (камердинер) везёт Меня в кресле в церковь – только через улицу – из сада прохожу пешком. Некоторые люди кланяются и Нас благословляют, другие не смеют. Каждое письмо читается, пакет просматривается…
Благодари добрую Екатерину Викторовну (Сухомлинову) от Нас, очень тронуты. «Father» (Государь) и Алексей грустят, что Им нечего тебе послать. Очень много грустного… и тогда Мы тебя вспоминаем. Сердце разрывается по временам, к счастью, здесь ничего нет, что напоминает тебя – это лучше – дома же каждый уголок напоминал тебя. Ах, дитя Моё, Я горжусь тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страданья, но ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим тебя за всё, что ты за Нас говорила, что защищала Нас и всё за Нас и Россию перенесла и перестрадала. Господь Один может воздать…