Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 67)
Душою я совершенно спокоен и уверен в себе, разумеется всецело приписывая это состояние особой милости Божией. Господь поставил меня на трудное место; я твердо верю, что Он поэтому не оставит меня без своего благословения и помощи. Бедная Ара Сипягина[720] была трогательна и переносит свое страшное горе с редким мужеством и терпением. На всех панихидах жара была ужасная, и она смотрела за Аликс, приносила ей стул и т. д., словом, думала о других, а вовсе не о себе. Сегодня утром были похороны; и сегодня мы должны были обедать у них именно. На прошлой неделе бедный Сипягин нас позвал на обед к себе с Шереметевым! И в этот самый день состоялось его погребение.
Фельдъегерь уже ждет, к сожалению, времени у меня нет и должен окончить это письмо.
Все мы здоровы. Погода стоит хорошая, солнечная, но по ночам все морозит. Мы очень радуемся увидеть тебя скоро. Крепко обнимаю тебя и дорогого Апапа. Христос с тобою.
Всем сердцем любящий тебя твой
Ливадия.
Моя милая дорогая Мамá!
Прости меня, что я так долго не отвечал на твое последнее письмо. Но оно совпало с двумя событиями, как ты знаешь, которые меня нравственно расстроили. Первое, конечно, – это свадьба дяди Павла[721]. Я узнал об этом от Плеве из Петербурга, а ему сообщила мать мадам Пистолькорс. Несмотря на источник такого известия, я желал проверить его и телеграфировал дяде Павлу.
На другой день я получил от него ответ, что свадьба свершилась в начале сентября в греческой церкви Ливорно и что он пишет мне. Через десять дней это письмо пришло. Вероятно, как и в письмах к тебе, он нового ничего не сообщает, а только повторяет свою доводы. Фредериксу я сказал выписать сюда Философова, с которым долго говорил.
Он мне передал, что в день отъезда своего за границу дядя Павел приказал ему дать в вагон 3 миллиона рублей из своей конторы, что и было исполнено. Из этого вполне ясно видно, что дядя Павел заранее решил привести свое желание в исполнение и все приготовил, чтобы остаться надолго за границей. Еще весною, перед приездом Лубе[722], я имел с ним крупный разговор, кончившийся тем, что его предупредил о всех последствиях, которые его ожидают, если он женится.
К всеобщему огорчению, ничего не помогло. Имея перед собой пример того, как незабвенный Папа[723] поступил с Мишей, нетрудно было мне решить, что делать с дядей Павлом. Чем ближе родственник, который не хочет исполнять наши семейные законы, тем строже должно быть его наказание. Не правда ли, милая Мамá?
Дядя Сергей меня очень просит назначить его опекуном над бедными детьми и их имуществом, что теперь же и будет сделано. Дела их в хорошем состоянии, как мне показал Философов. Кроме того, все, что дядя Павел получал из Уделов (300 тысяч рублей в год), будет удерживаться для детей, так что к их совершеннолетию они будут прекрасно обеспечены. Во всей этой грустной истории остается открытым вопрос о признании брака законным или нет. В Учреждении об Императорской фамилии сказано, что морганатические браки воспрещены, и затем, что никакой брак без разрешения не считается действительным.
Насчет того я бы очень хотел знать твое мнение, милая Мамá, потому что его решать сейчас не нужно, т. е. как смотреть на свадьбу дяди Павла. Дядя Владимир, говорят, совсем убит этим. Он хочет мне написать, но до сих пор я ничего не получал. Передо мною он действительно в неприятном положении. Помнишь, летом он все настаивал на необходимости дать разрешение развода[724], и, когда этот развод был дан, он мне сказал, что дядя Павел дал слово не жениться и что он, дядя Владимир, ручается мне своею головою за честность брата.
Дядя Павел незадолго до этого мне сам говорил, что он своего слова никогда не дает. Как это все больно и тяжело и как совестно перед всем светом за наше семейство! Какое теперь ручательство, что Кирилл не сделает того же завтра и Борис или Сергей Михайлович поступят так же послезавтра. И целая колония русской Императорской Фамилии будет жить в Париже со своими полузаконными и незаконными женами. Бог знает, что это такое за время, когда один только эгоизм царствует над всеми другими чувствами: совести, долга и порядочности!!!
Больше всего угнетает сознание, что так нехорошо поступил родной брат обожаемого Папá. Неужели святой пример его жизни, стремления всего его царствования упорядочить все как в России, так и в семействе, неужели все это было ни к чему? Я с этой точки зрения смотрю на этот вопрос и потому, дорогая Мамá, так глубоко возмущен его поступком, что не чувствую к нему никакого сожаления!
Продолжаю сегодня, 21 октября.
Нездоровье бедного Миши нас очень тревожило. Слава Богу, что теперь ему совсем хорошо. Мы все тут надеялись увидеть его и очень были опечалены твоею телеграммой относительно мнения докторов, что ему не следует ехать сюда на короткое время.
Озеров здесь был недавно, мы с ним говорили о службе Миши. Он находит, что Миша мог бы вернуться в полк к 1 декабря, чтобы получить роту, когда все новобранцы поступят туда. А до 1 декабря достаточно времени было бы пожить здесь и погреться на крымском солнце! Ну, я понимаю, милая Мамá, что тебе хочется удержать его у себя.
Другое мое горе, совсем уже личное горе, потеря доброго милого Имана, случилось в самом начале октября, почти в тот же день, что и бедный Ворон. Он был болен с лета, и по приезде сюда ветеринар начал его лечить. Он был отделен и жил в нашем доме внизу. Раны на нем уже прошли, как вдруг он стал слабеть и ночью скоро кончился. Я должен сознаться, что целый день потом плакал; мне до сих пор его страшно недостает на прогулках! Это была такая умная, верная и добрая собака!
Теперь, милая Мамá, я перехожу к тоже больному вопросу, к содержанию твоего последнего письма. Дня два-три после его получения я узнал, что в Ялту приехал сам Бобриков[725] с женою в короткий отпуск. Я тотчас же послал за ним и начал его исповедовать на основании того, как ты мне писала. Он на все мои трудные вопросы отвечал обстоятельно, подробно и спокойно. Я не могу допустить, что он говорил мне неправду, Относительно пения «Vort Land» он заверил меня, что никогда не запрещал его; при нем, когда его поют, он встает, как и должно делать, но что действительно он не позволяет повторять его 10 или 15 раз подряд или играть в скверных кабаках, где бы он запретил и наш гимн тоже, потому что место не подобает.
С открытием памятника поэта, о котором ты писала, случился неожиданный и глупый инцидент. Ночью, накануне его открытия, покрывало было сорвано с бюста. Финны показывают, что это было нарочно сделано кем-то из шведской партии, как я сам видел из писем, полученных от некоторых из них Плеве и Бобриковым.
В Сенате давно уже существовали две эти партии, вследствие введения финского языка в судах и других учреждениях. Теперь там огромное большинство финнов, чем шведы очень недовольны. Последние стараются удержаться в своем господствующем прежнем положении, но это им все менее удается. Это ясно видно из переводов разных финских газет, которые мне Плеве представляет. Вообще смута в Финляндии пошла со времени издания манифеста 3 февраля 1899 г.[726]
К счастью, она не идет из народа, а наоборот – сверху. Разные служащие, журналисты и др. начали распространять в народе всякие неверные толки и слухи, в особенности о законе, о воинской повинности, и, разумеется, успели сбить с толку часть простых людей. Против таких господ, понятно, надо было принять решительные меры. Правительство не может смотреть сквозь пальцы на то, как его чиновники и служащие позволяют себе критиковать и не подчиняться распоряжениям власти. Я вполне сознаю, что мы переживаем тяжелое время, но даст Бог, через два-три года мы достигнем успокоения в Финляндии.
Вспомни, милая Мамá, как кричали и шумели при дорогом Папá немцы в Прибалтийских провинциях. Однако при настойчивом и хладнокровном отношении к делу все окончилось через несколько лет, и даже теперь об этом забыли. Гораздо опасней остановиться на полпути, потому что эта остановка принимается за перемену политики; нет ничего хуже таких поворотов внутренней политики для самого государства. Поэтому, милая Мамá, хотя мне, как горячо любящему тебя сыну, и тяжело говорить это, но я не могу по совести разделить твое мнение про то, что делается в Финляндии.
Я несу страшную ответственность перед Богом и готов дать Ему отчет ежеминутно, но, пока я жив, я буду поступать убежденно, как велит мне моя совесть. Я не говорю, что я прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум говорит мне, что должен так вести дело. Не правда ли, дорогая Мама, было бы несравненно легче сказать Бобрикову – оставьте их делать что хотят, пускай все идет по-старому! Сразу восстановилось бы спокойствие и моя популярность возросла бы выше, чем она теперь. Очень заманчивый призрак, но не для меня!
Я предпочитаю принести это в жертву теперешнему невеселому положению вещей, потому что считаю, что иначе я поступить не могу.
Прости меня и мою откровенность, милая дорогая Мамá, я чувствую, что эти строки не принесут тебе радости и успокоения, которых ты, может быть, ожидала. Я писал их, думая все время о горячо любимом Папá и о тебе.