Александр Боханов – Царские письма. Александр III – Мария Федоровна. Николай II – Александра Федоровна (страница 69)
Не знаю, сообщила ли тебе тетя Мари об этой свадьбе, мы от нее ничего не слыхали.
Извини, что все письмо наполнено только этим предметом, но я хотел бы, чтобы ты узнала всю правду от меня. Прощай, моя дорогая милая Мамá. Я постоянно мысленно с тобою. Крепко обнимаю тебя и милого Апапа.
Христос с тобою.
Всем сердцем горячо тебя любящий твой
Петергоф.
Моя милая дорогая Мамá!
Я не знаю, как начать это письмо. Мне кажется, что я тебе написал последний раз – год тому назад, столько мы пережили тяжелых и небывалых впечатлений! Ты, конечно, помнишь январские дни, которые мы провели вместе в Царском, – они были неприятны, не правда ли? Но они ничто в сравнении с сегодняшними днями! Постараюсь вкратце объяснить тебе здешнюю обстановку.
Вчера было ровно месяц, что мы вернулись из Транзунда. Первые две недели было сравнительно спокойно. В это время, как ты помнишь, случилась история с Кириллом. В Москве были разные съезды, которые неизвестно почему были разрешены Дурново[737]. Они там подготовляли все для забастовок железных дорог, которые и начались вокруг Москвы и затем сразу охватили всю Россию. Петербург и Москва оказались отрезанными от внутренних губерний. Сегодня неделя, что Балтийская дорога не действует. Единственное сообщение с городом – морем; как это удобно в такое время года?
После железных дорог стачка перешла на фабрики и заводы, а потом даже в городские учреждения и в Департамент железных дорог Министерства путей сообщения. Подумай, какой стыд! Бедный маленький Хилков[738] в отчаянии, но он не может справиться со своими служащими.
В университетах происходило Бог знает что! С улицы приходил всякий люд, говорилась там всякая мерзость и все это терпелось! Советы политехникумов и университетов, получивших автономию, не знали и не умели ею воспользоваться. Они даже не могли запереть входы от дерзкой толпы и, конечно, жаловались на полицию, что она им не помогала (а что они говорили в прежние годы, ты помнишь?).
Тошно стало читать агентские телеграммы, только и были сведения о забастовках в учебных заведениях, аптеках и пр.; об убийствах городовых, казаков, солдат, о разных беспорядках, волнениях и возмущениях. А господа министры, как мокрые курицы, собирались и рассуждали о том, как сделать объединение всех министерств, вместо того чтобы действовать решительно. Когда на «митингах» (новое модное слово) было открыто решено начать вооруженное восстание, и я об этом узнал тотчас, то Трепову были подчинены все войска Петербургского гарнизона, и я ему предложил разделить город на участки с отдельным начальником в каждом участке. В случае нападения на войска было предписано действовать немедленно оружием. Только это остановило движение или революцию, потому что Трепов предупредил жителей объявлениями, что всякий беспорядок будет беспощадно подавляться – и, конечно, все поверили этому.
Наступили грозные тихие дни, именно тихие, потому что на улицах был полный порядок, каждый знал, что готовится что-то. Войска ждали сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает летом перед сильной грозой! Нервы у всех были натянуты до невозможности, и, конечно, такое положение не могло продолжаться долго. В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте.
Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться раздавить крамолу; затем была бы передышка и снова пришлось бы через несколько месяцев действовать силою. Но это стоило бы потоков крови и в конце концов привело бы неминуемо к теперешнему положению, т. е. авторитет власти был бы показан, но результат оставался бы тот же самый и реформы не могли бы осуществляться.
Другой путь – предоставление гражданских прав населению: свободы слова, собраний и союзов и неприкосновенности личности; кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Государственную Думу – это, в сущности, и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь, говоря, что хотя он и рискованный, тем не менее единственный в настоящий момент. Почти все, к кому я ни обращался с вопросом, отвечали мне так же, как Витте, что другого выхода, кроме этого, нет. Он прямо объявил, что если я хочу его назначить председателем Совета Министров, то надо согласиться с его программой и не мешать ему действовать.
Манифест был составлен им и Алексеем Оболенским[739]. Мы обсуждали его два дня, и, наконец, помолившись, я его подписал.
Милая моя Мамá, сколько я перемучился до этого, ты себе представить не можешь! Я не мог телеграммою объяснить тебе все обстоятельства, приведшие меня к этому страшному решению, которое, тем не менее, я принял совершенно сознательно. Со всей России только об этом и кричали, и писали, и просили. Вокруг меня от многих, очень многих я слышал то же самое, ни на кого я не мог опереться, кроме честного Трепова. Исхода другого не оставалось, как перекреститься и дать то, что все просят. Единственное утешение – надежда, что такова воля Божья, что это тяжелое решение выведет дорогую Россию из того невыносимого состояния, в каком она находится почти год.
Хотя теперь я получаю массу самых трогательных заявлений благодарности и чувств, положение все еще серьезное. Люди сделались совсем сумасшедшими, многие от радости, другие от недовольства. Власти на местах тоже не знают, как им применять новые правила – ничего еще не выработано, все на честном слове. Витте на другой день увидел, какую задачу он взял на себя. Многие, к кому он обращался занять то или другое место, теперь отказываются.
Старик Победоносцев ушел, на его место будет назначен Алексей Оболенский; Глазов тоже удалился, а преемника ему еще нет. Все министры уйдут, и надо будет их заменить другими – но это дело Витте. При этом необходимо поддерживать порядок в городах, где происходят двоякого рода демонстрации – сочувственные и враждебные, и между ними происходят кровавые столкновения. Мы находимся в полной революции при дезорганизации всего управления страною; в том главная опасность.
Но милосердный Бог нам поможет; я чувствую в себе Его поддержку, какую-то силу, которая меня подбадривает и не дает пасть духом!
Уверяю тебя, что мы прожили здесь года, а не дни, столько было мучений, сомнений, борьбы. Сию минуту мне принесли твое милое письмо от Извольского[740]. От всей души благодарю тебя, дорогая Мамá. Я знаю, что ты молишься о твоем бедном Ники.
Христос с Тобою!
Господи, спаси и успокой Россию!
Всем сердцем твой
Петергоф.
Моя дорогая Мамá!
Вот уже три недели, что мы вернулись из нашей чудной поездки в шхеры. Как я тебе писал, мы все долго тосковали, приехавши сюда, по милому «Штандарту». С тех пор мы два раза были на нем. Он стоит в Неве у Николаевского моста посреди реки. В первый раз мы отправились с Ольгой и Татьяной и пили там чай. Вчера мы ходили одни, так как у детей уроки, и отлично позавтракали в кают-компании.
Погода стояла ясная, но дул шторм, нас хорошо качало на «Разведчике» до самого города. Такое самопожертвование доказало нашу привязанность к «Штандарту»! Не правда ли? Он завтра кончает кампанию; «Полярная Звезда» и «Царевна» уже стоят на своих зимних местах. На днях был великолепный спуск броненосца «Андрей Первозванный», к сожалению, без нас. Столыпин просил не ездить на церемонии, назначаемые вперед в городе.
Но, вообще, слава Богу, все идет к лучшему и к успокоению. Это всем ясно, и все это чувствуют! Только это и слышишь от приезжающих из деревни. Как давно мы этого не слыхали!
Как приятно знать, что на местах люди ожили, потому что почувствовали честную и крепкую власть, которая старается оградить их от мерзавцев и анархистов!
Ты, наверное, читаешь в газетах многочисленные телеграммы Столыпину со всех сторон России. Они все дышат доверием к нему и крепкою верою в светлое будущее! А в этой уверенности, с помощью Божией, залог приближающегося успокоения России и начало правильного улучшения жизни внутри государства. Но при всем том необходимо быть готовым ко всяким случайностям и неприятностям; сразу после бури большое море не может успокоиться! Вполне возможны еще пакостные покушения на разных лиц. Я все еще боюсь за доброго Столыпина. Вследствие этого, он живет с семейством в Зимнем и приходит в Петергоф на пароходе.
Я тебе не могу сказать, как я его полюбил и уважаю. Старый Горемыкин дал мне добрый совет, указавши только на него. И за то спасибо ему.
Ольга и Петя вернулись неделю тому назад. Она выглядит отлично, загорела и очень поправилась. Он имеет лучший вид, чем до отъезда, но чувствует себя неважно, бедный. Ему какую-то операцию скоро делают.
Мишу я вижу два раза в неделю с субботы на воскресенье и на охоте. Он жалуется на боль выше живота; давал себя осматривать доктору, который прописал ему режим и принимать капли, в общем он выглядит недурно и весело. Не знаю, конечно, что он думает, бедный, но со мною он разговорчив по-прежнему и, разумеется, про «свое дело» ни с кем не говорит после известного письма.
Мне очень грустно за тебя, когда дядя Вальдемар и Джорджи и впоследствии дядя Вилли оставили тебя одну! Мои мысли постоянно окружают тебя, моя дорогая Мамá!