Александр Боханов – Романовы. Пленники судьбы (страница 65)

Николай I всю жизнь старался придерживаться убеждения, которое стремился внедрить и в умы подчиненных: государственные законы надлежит выполнять неукоснительно. Уклоняющихся должна настигать кара. Это касалось всех подданных, но в особой степени родственников. Они на самом верху, на виду; здесь особый счет. Этому правилу учил детей сызмальства. И в своем завещании заклинал отпрысков «любить и чтить своего Государя от всей души, служить Ему верно, неутомимо, до последней капли крови, до последнего издыхания, и помнить, что Им надлежит примером быть другим верноподданным, из которых они первые».

Все дети Николая I знали, как он возмущался скандальной женитьбой брата Константина. Тот переступил закон, нарушил правило, и вот результат: волнения в Петербурге.

И другая история еще была свежа в памяти. В 1851 году брат Цесаревны Марии Александровны принц Александр Гессенский обвенчался с графиней Юлией фон Гауке. Двадцативосьмилетний принц происходил из рода владетельных правителей (сын Великого Гессенского герцога Людвига II), а его двадцатишестилетняя жена «к избранным мира сего не принадлежала». Она была дочерью Маврикия Гауке, генерала, родом венгра, сына цирюльника, получившего на русской службе дворянство и генеральский чин и погибшего во время польского восстания 1830 года.

Казалось бы, женитьба принца Гессенского не имеет касательства до русских дел. Император Николай I так не считал. Александр – Царский родственник, и здесь все имело значение. Император чрезвычайно разгневался и самим фактом, и тем, что его даже не сочти нужным заблаговременно оповестить. Он узнал о том лишь после того, как 14 октября 1851 года в австрийском городе Бреславле состоялось венчание. Через две недели Александру Гессенскому, состоявшему на русской военной службе, сообщили Царскую волю: ему на год запрещено возвращаться в Россию, а его супруге – навсегда.

Император Николай Павлович всегда воспринимал морганатические браки чуть ли не как личное оскорбление. Трудно даже было вообразить, какой бы гнев вызвало известие о намерении дочери Марии. То, что она – любимица, ничего не меняло. Отец не делал никаких скидок в своих требованиях для детей. Сердечные увлечения дочери никакой роли не играли. Все личное всегда должно оставаться на потом. Главное же – долг.

Мария Николаевна за свою жизнь так измучилась «царскородным служением»: вышла замуж, не испытывая к своему супругу сильного влечения, которое и потом не появилось. Сын пасынка Наполеона герцог Лейхтенбергский был такой сухой, напыщенный, да к тому же и хворал постоянно. Великая княгиня могла бы на пальцах перечесть светлые моменты их супружества.

Когда встретила графа Строганова, то лишь тогда поняла, что значит любить, узнала, что значит быть любимой. Граф – образованный, учтивый, тонкий ценитель красоты. И дочь Царя, тридцатипятилетняя вдова, трепетала при встрече с ним, как какая-нибудь несмышленая провинциальная барышня, встретившая наяву свою заветную мечту – героя модного французского романа из жизни средневековых рыцарей. Граф Григорий Александрович и стал ее рыцарем.

Их связь началась еще при жизни герцога Лейхтенбергского, а после смерти супруга Великая княгиня уже не представляла себе жизни без «Жоржа». Позже ее наперсница и задушевная подруга Татьяна Потемкина на упреки в «недостойном попустительстве» этому браку говорила, что «темперамент Марии Николаевны не позволяет ей обходиться без мужа, не впадая в грех».

Так или иначе, но Царская дочь приняла решение, которому возлюбленный не смел перечить, хотя понимал, что рискует очень многим. Не исключено, что ему скоро придется коротать свои дни в изгнании, в каком-нибудь «Богом забытом» уголке дикой Сибири. Причем ссылка – далеко не самое страшное, что могло грозить. Не исключался и «белый камень» (надгробие). Граф со смирением, не ропща, принял свою участь, так как давно уже любил Марию и ради нее готов ко всему.

Летом 1854 года в уединенном селе Петербургской губернии Гостилицах – в церкви родового имения ближайшей приятельницы Великой княгини Татьяны Борисовны Потемкиной (1801–1869) – состоялось обручение, а 4 ноября того же года Царская дочь пред алтарем соединила свою жизнь с графом Строгановым. Свидетелем по чину бракосочетания были: князь Василий Андреевич Долгоруков (1804–1868) и граф Михаил Юрьевич Виельегорский (1787–1856).

Первый состоял военным министром, и раскрытие его участия в церемонии неминуемо бы привело к крушению всей служебной карьеры. Но за сестру так просил брат-наследник Великий князь Александр Николаевич, что князь, питавший к Цесаревичу огромную симпатию, не устоял.

Второй же свидетель, Михаил Юрьевич Виельегорский, доводился старшим братом управляющему двором Великой княгини Матвею Юрьевичу, и первоначально Мария Николаевна к своему управляющему с деликатной просьбой и обратилась. Но граф испугался и предложил пригласить на эту роль своего брата, известного столичного «любителя муз», композитора и скрипача-любителя (по определению композитора Шумана «гениальнейшего из дилетантов»). Михаил Юрьевич слыл человеком рассеянным, «немножечко не от мира сего», и Государь вряд ли подверг бы его тяжелому наказанию.

Брачная церемония проходила в домовой церкви Великой княгиня в самом центре Петербурга – в Мариинском дворце. Со священником тоже вышла вначале «закавыка». Духовник Марии Николаевны отказался. Сослался на то, что «не имеет права» совершать церковные церемонии без оповещения о том своего прямого начальственного иерарха – протопресвитера всех придворных церквей Василия Борисовича Бажанова (1800–1883). Пригласили опять сельского священника из Гостилиц. Тот не мудрствуя быстро сладил дело, вслед за тем сразу же подал в отставку, получив от молодоженов щедрое вознаграждение.

Помолвка и венчание Великой княгини держались в большой тайне. Хотя о ней было осведомлено немало людей, но никто не обмолвился и словом, прекрасно понимая, что царский гнев может настичь не только тех, кто организовывал противозаконное действие, но и тех, кто знал, но молчал. Царь так и ничего не узнал.

Трудно сказать, коль долго оставался бы под спудом тайный брак старшей дочери царя; рано или поздно, но история непременно бы стала достоянием гласности. Светский мир слишком мал и слишком прозрачен, а придворные не умели хранить секретов. Главные действующие лица и соучастники тайной брачной церемонии кто с ужасом, кто с обреченным безразличием ждали неминуемой развязки.

Лишь одна Мария Николаевна была свежа, бодра, демонстрируя неизменно хорошее настроение. Она добилась своего, была более чем умиротворена. Своего супруга уверяла, что «со временем все объяснит Папа́», не сомневаясь, что «сумеет убедить его» принять свершившееся. Через несколько месяцев развязка действительно наступила, но совсем не так, как опасались тайно обвенчанные. В свои неполных 59 лет покинул земные чертоги грозный Царь.

Николай I скончался вскоре после полудня 18 февраля 1855 года, лежа на походной железной кровати в небольшой комнате, «в одно окно», на первом этаже Зимнего Дворца, укрытый простой солдатской шинелью. Все случилось так быстро, так неожиданно, что многие долго не могли прийти в себя от настигшей их печальной вести. За две недели до того у него случилась простуда, которой Император не придал значения. Потом, вопреки врачебным предписаниям, дважды отправлялся на полковые смотры гвардейских частей, находился на морозе и ветру по нескольку часов.

Легкое простудное заболевание перешло в пневмонию. К 16 февраля положение стало очень тяжелым, а через день – безнадежным. Вечером 17-го Царь прямо спросил лейб-медика Мартина Мандта (1800–1858): «Сколько осталось?» В ответ услышал: «Ваше Величество, Вы имеете перед собой только несколько часов». После заключения-приговора Царь сохранил удивительное самообладание, стал готовиться в дальнюю дорогу.

Страдания с каждым часом усиливались, но сознание не покидало умирающего. Отдавал последние распоряжения ровным и ясным голосом: позвал гренадеров и сановников для прощания, продиктовал депешу в Москву, в которой сообщал, что умирает, и прощался со своей старой столицей. Ушло высочайшее послание в Севастополь, где говорилось о том, что Царь будет молиться за доблестных защитников, отправилась депеша и в Берлин к Прусскому Королю. Царь просил Кайзера никогда не изменять союзу с Россией.

В ночь с 17 на 18 февраля 1855 года в Зимнем Дворце почти никто не спал. Императрица Александра Федоровна плакала почти не переставая и совсем обессилела. Ближе к утру она прилегла в соседней комнате на кушетке, но еще было темно, когда ее позвали к супругу.

Царь причащался Святых Тайн и твердым голосом прочитал молитву «Верую, Господи, и исповедую». Вся Императорская Семья теснилась вокруг кровати, почти у всех заплаканные лица. Умирающий с каждым из родни попрощался за руку, благословил всех и в конце сказал: «Напоминаю вам о том, о чем я так часто просил вас в жизни: оставайтесь дружны».

В этот момент Императрица упала на колени, обхватила царя-супруга руками и, обливаясь слезами, воскликнула: «Оставь меня подле себя. Боже! Отчего я не могу умереть вместе с тобою!» – «Не греши, – ответил слабнувшим голосом Император, – ты должна сохранить себя ради детей, отныне ты будешь для них центром. Ты должна жить для них», – вымолвил Царь, обведя взглядом детей.