Александр Бирюков – Увидеть Париж и умереть (страница 2)
– Кого это посреди ночи бог принёс? Али нечистая сила? – в дверном проёме стоял старик со свечёй.
– Здравствуйте! Извиняйте, что потревожил вас в неурочное время. Я Иван, мне сказали, что вы можете помочь в моей беде. Но ежели не примете, не обижусь, уйду.
– Да уж заходи, мил-человек, располагайся как можешь, а с утречка и поговорим.
При свете свечки дед пошуровал в углу, изобразил какое-то подобие лежанки.
– Ложись, Иван, поспи, утро вечера мудренее.
Утром Ивана разбудило какое-то бормотание и глухой стук. Оказывается, это старик молится перед образами и кланяется так, что лбом слегка ударяет в пол.
– Вставай, мил-человек, помолись Господу нашему Иисусу Христу. – сказал старик, заметив, что Иван не спит.
– Нет, не моё это. Что церковь, что клуб – всё едино, добровольная отдача денег.
– Господь наш это не церковь. Он везде, а главное, Ваня – у тебя в душе. А церковь – это те же комиссары, им бы только народ в подчинении держать, да мзду собирать. Не хочешь молиться – Бог с тобой, насиловать не буду. Ты только повторяй почаще, хоть про себя: «Господи! Прими мя грешного под длань свою животворящую!». И всё, больше ничего не надо. Без этого, Ваня, любое лечение не впрок. – и старик повернулся к образу, ещё троекратно перекрестился двумя перстами и встал.
– А как звать-то вас? – спросил Иван.
– Тихоном меня крестили. Ну что, Ваня, давай позавтракаем, да делом займёмся. Я так понимаю, бьёт тебя падучая. От рождения или недавно пошло?
– Недавно. С медведем сцепился. Он мне всю спину подрал, пока я его ножом кромсал, да собаки драли.
– Крепкий ты мужик, коли хозяина одолел. Испуг, значит. На это дело, Ваня, уйдёт месяц, не менее. Но уйдёшь отсель здоровеньким.
И началось у Ивана лечение, которое заключалось в питье разных отваров, в жевании каких-то корешков, в бормотании Тихона, в стоянии, раскинув руки в полнолунии и прочих стариковских причудах. Иван засунул подальше свою гордость и покорно выполнял всё это, даже «Прими мя…» про себя повторял, лишь бы избавиться от этих выматывающих проклятых припадков, которые всё продолжались и продолжались по десять-двенадцать раз в день. Да ещё выворачивающая рвота каждый раз после приёма отваров. Это продолжалось уже три недели. У Ивана уже начали опускаться руки: «А может всё впустую? Может просто старик уже выжил из ума со своей религией?». Однако, Тихон заметил перемену настроения у Ивана.
– Ваня, недолго осталось, потерпи чуток. Всё идёт как надо.
И действительно, дня через три-четыре припадки пошли на спад – по три, по пять припадков в день. Отваров и кореньев он стал гораздо меньше потреблять, и к исходу месяца прошёл первый день без припадков. По ночам Иван лежал и прислушивался к своим ощущениям, ждал, не подкатит ли опять к горлу этот спазм. Опять перед обедом его накрыл приступ, но уже в сознании, под его контролем.
– Ну что, Ваня, это был последний приступ, больше не будет. Поживи здесь ещё три дня и поедешь домой, к семье.
Дома Матрёна встретила его слезами:
– Ой, Ваня! А я уж все глаза проглядела, тебя ожидаючи! Ну как, вылечили тебя? А на той неделе приходил Семён, председатель. Ну и чё, говорит, всё ждёшь, дура, своего Ивана? Всё думаешь он лечится? А вот хрена он лечится! Он, говорит, узнавал, ты месяц как вышел. Сейчас, говорит, он там с городскими бабами милуется, а ты всё ждёшь. Говорит, вышла бы тогда за меня, стала бы председательшей, а сейчас ты дура дурой, брошенка. А ещё говорит, выключил он тебя с колхозу-то, как злющего прогульщика.
Глаза Ивана налились кровью, как у быка перед боем.
– Ванечка, не бей ты его, ради Бога! Посодют ведь тебя, как пить дать посодют! Вот дура-то я, вытянула свой поганый язык! Не трогай дурака! Как мы тут без тебя-то останемся?!
Но Иван уже ничего не слышал. Он уже представлял, как бьёт этого поганца в его наглое рыло. «Ну, Сёмка, ты у меня умоешься кровавыми слезами! Надо было тебя, паскуду, в двадцатом бросить на съедение волкам! Так нет, тащил, дурак, эту погань на себе вёрст шестьдесят!». Так думал Иван, шагая к председательскому дому. Между тем, бабы уже донесли Семёну о возвращении Ивана, и почти в каждом окне торчали любопытствующие головы, предвкушая грандиозный скандал, возможно даже, с мордобитием, что должно было оживить небогатую на события жизнь деревни. Семён от рождения не принадлежал к числу храбрецов, а потому благоразумно закрылся в своём доме и даже вооружился кочергой, не полагаясь на крепость засовов.
Иван ногой вышиб задвижку на воротах и вошёл во двор.
– Сёмка, говна кусок, выдь на минуту! Не боись, убивать не буду, не хочу пачкать руки.
– Иван, иди домой, успокойся, – подал голос Семён из дома, – Я тебя отчислил по закону, как злостного прогульщика. Тебя уже месяц как выписали из больницы, тут посевная, делов невпроворот, а ты неизвестно где гуляешь. Я мог тебя под суд отдать, да пожалел, как-никак воевали вместе.
– Пожалел, говоришь?! А я вот тебя зазря пожалел тогда, в двадцатом. Надо было бросить, чтобы белые повесили тебя как дезертира!
– Меня в бою белые подстрелили!
– В бою, говоришь?! Это ты мне говоришь, наглая твоя харя?! Да ты же, сукин сын, за мной увязался, когда я решил уйти от белых домой, только часовой тебя в ногу подстрелил, забыл?! А я ещё тащил на себе это говно по тайге. Да промолчал про службу у белых, когда тебя в председатели выбирали! И за всё моё добро ты мне в рожу плюнул, вычеркнул из колхоза, скотина ты неблагодарная!
– Вань, успокойся. Ты мне справку принеси, где был, я тебя опять и впишу. Иначе ну никак не получится, райком уже утвердил решение.
– Справку, говоришь? От кого? От медведя дохлого или от старика полоумного, что меня вылечил? Да в гробу я видал тебя, твой сраный колхоз и твой райком!!!
Иван смачно плюнул в окно, развернулся и широким шагом зашагал домой, разгоняя с дороги стайку ребятишек и самых любопытных баб.
– На хрена мне сдался этот вонючий колхоз? Ишачишь на него, как проклятый, а заради чего? «Трудодни», мать их в душу! Всё! Хватит! Поеду в Казахстан, к Ефиму, он меня давно звал. Там тепло, там яблоки растут… – Так говорил Иван по дороге домой, и эта идея крепла в нём с каждым шагом.
– Мотька! – крикнул он, пинком открывая дверь, – собирайся, всё продаём, уезжаем отсюдова к едрене Фене!
– Уезжаем?! – так и ахнула Матрёна, – Зачем уезжаем? Куда уезжаем?!
– В Казахстан, к другу моему Ефиму. Мы тут полгода сопли морозим, а он круглый год пузо греет да яблоки дармовые жрёт.
– Ваня, да там же одни нехристи, прости мя Господи! Они же нас, православных со свету сживут!
– Хрен они нас сживут! Мы их там в двадцатых так уму-разуму научили, сто лет не забудут!
– А куда ж всё добро, потом да кровью нажитое, а скотину?
– Всё продадим, у нас всё доброе, скотина такая, что с руками оторвут. А там всё купим и заживём в тепле и достатке на зависть другим. Здесь нам всё равно житья не дадут, налогами задушат, сама знаешь, как съедают частников, не забыла ещё коллективизацию?
– Ой, Ваня, страшно-то как! А может ещё Семён передумает? Давай я его по-человечески попрошу.
– Что?!! – взревел Иван так, что всю перепуганную птицу со двора как ветром сдуло.
– Нет-нет, Вань, это я так, сдуру ляпнула, прости уж меня дуру!
– Я те попрошу!.. – и перед лицом Матрёны замаячил кулачище не меньше её головы.
Слово отца – закон, и вся семья занялась сборами и распродажей добра. Вся семья – это сын Василий семнадцати лет, дочь Оля одиннадцати лет и младший сын Никитка трёх лет. Самый старший, Михаил девятнадцати лет, уже учился в танковом училище. Что-то разобрали односельчане, зная, что уж у Одинцовых-то скотина и птица какую поискать, остальное – корову, лошадь и свинью Иван с Василием вывезли на базар и довольно выгодно продали. Остался дом. Его через две недели купили Севастьяновы, у которых старший сын в сентябре сыграет свадьбу. И вот настал день отъезда. Матрёна в голос ревела:
– Матушка пресвятая богородица! Ох, не к добру мы затеяли бросить гнездо родное! Чует моё сердце, ждёт нас лихо великое! Спаси и благослови нас матушка святая богородица!
– А ну цыц, дурья башка! – прикрикнул на неё Иван, закрывая борт полуторки, – Хватит каркать, пока взбучку не получила! Полезай к детям в кузов, обсуши сопли. Поехали, Егор! – и сам сел в кабину.
Егор повёз их в ослушание председателя, который запретил ему помогать бунтовщику и антисоветчику.
Дорога в Казахстан с двумя пересадками заняла у Одинцовых четыре дня. Наконец, они прибыли в Джамбул, от которого осталось сорок километров до Ефима. Выгрузились со всем добром на платформу, вышли на небольшую привокзальную площадь, осмотрелись. Приехавший народ и местные не торопились расходиться и разъезжаться, а почему-то сгрудились в одном месте у столба с репродуктором и чего-то ждали.
– Слышь, милейший! – остановил Иван проходившего мимо мужика в железнодорожной форме, – чего это они все стоят и глазеют?
– Сейчас будет Молотов выступать. – и мужик пошёл дальше.
– Делать им нехрен!.. – проворчал Иван и повернул обратно к своим, но тут репродуктор ожил.