Александр Бирюков – Увидеть Париж и умереть (страница 3)

Речь закончилась. На площади стояла гробовая тишина. Заплакал чей-то ребёнок. И тут прорвало – завыли бабы, по-настоящему завыли, загодя хороня мужей, сыновей, мирную жизнь. И в эту минуту через всю страну, через все судьбы пролегла граница между «до» и «после».

Прошло четыре месяца. Ивана мобилизовали в начале июля, он попал в разведку. Старшего, Михаила, уже в августе отправили на фронт, им, недоучившимся, выдали погоны лейтенантов и бросили на передовую. Василию в сентябре исполнилось восемнадцать, его тут же мобилизовали и, как тракториста, тоже отправили в танковые войска механиком-водителем. Матрёна ходила как тень, предчувствуя беду, с ней оставался маленький Никитка. Олю определили в ремесленное училище в Джамбуле учиться на токаря. Каждое воскресенье она приезжала домой. Однажды вечером в воскресенье она ждала поезд, чтобы вернуться в Джамбул. На станции поезда ждали человек двадцать и ещё человек пятнадцать казахов на лошадях, видимо, кого-то встречали. Тут на станцию пришёл воинский эшелон. Из теплушек выпрыгнули офицеры. Один солдат с котелком тоже спрыгнул и побежал к зданию станции. Увидев старого казаха на лошади, он спросил:

– Отец, а где тут у вас можно разжиться кипятком?

Старик ничего не ответил и отвернулся.

– Вот глухой пень! – сердито проговорил солдат.

Тут старик повернулся и с размаха хлестнул солдата своей камчой*. Не смотря на боль, солдат успел ухватиться за камчу и дёрнул на себя. Старик еле удержался в седле и закричал что-то на казахском. Верховые казахи тут же подскакали и окружили солдата. Он быстро снял ремень, намотнул его на руку и приготовился отбиваться.

– Наших бьют!!! – понеслось по эшелону.

Толпа солдат хлынула из теплушек и, не смотря на грозные крики офицеров, кинулась на казахов. Откуда ни возьмись, появились ещё пятнадцать-двадцать конных казахов. И пошла рубка… Вопли, ржание коней, команды офицеров, выстрелы в воздух… На двух мотоциклах с колясками приехали пятеро милиционеров, но в эту бучу соваться не стали, а только свистели в свои свистки. Наконец, конные начали отступать. Раздался протяжный гудок паровоза, второй, и разгорячённые, некоторые окровавленные солдаты побежали к поезду, который уже медленно набирал скорость.

Каждый раз, когда Оля слышала лозунги о «нерушимой дружбе народов СССР», она вспоминала этот день.

Камча* – кнут, плётка у тюркских народов.

На страну надвигалась чёрная туча. Немцы уже в бинокли разглядывали окраины Москвы. Казалось, ещё чуть-чуть и всё рухнет, и нет ни для кого спасения. Везде царило уныние, граничащее с паникой, чему способствовали эвакуированные москвичи, ленинградцы и прочие жители западных областей страны.

«Здравствуйте, мама, сестрёнка Оля и братик Никитка! Пишет вам ваш сын и брат Михаил. Во- первых строках своего письма спешу сообщить вам, что я жив и здоров, чего и вам всем желаю. Мы тут бьём ворога беспощадно, как можем. Можете не сомневаться, разобьём в пух и прах. Кормят нас хорошо, обмундирование тёплое, мама, не беспокойся, я не простыну. От Васи получил письмо, у него всё хорошо, не беспокойтесь за него. От отца пока письма не было, но за него не волнуйтесь, он воин старый, нигде не пропадёт. На этом я заканчиваю. С наилучшими пожеланиями ваш сын и брат Михаил».

Это первое письмо с фронта Матрёна с детьми зачитала чуть не до дыр. По ночам она тихо плакала и всё молилась, молилась, молилась на старый маленький образок Николая Чудотворца.

Михаил покривил душой про Василия, от которого он получил накануне письмо, написанное чужой рукой.

«Здравствуй дорогой брат Михаил! Пишет тебе твой брат Василий. Во-первых строках своего письма спешу сообщить, что я жив и не совсем здоров. Я нахожусь в госпитале после ранения. Михаил, извини, что не пишу сам, потому что пока не могу. Но ты не беспокойся, я поправлюсь и обязательно вернусь бить проклятущего немца до полного его конца. Михаил, я горел в танке и лицо моё ты теперь не узнаешь. С такой рожей я не вернусь к маме, она умрёт от такого страшилища. Ты мой старший брат, успокаивай её, пиши, что у меня всё хорошо. Как идёт твоя служба? Пиши, буду ждать от тебя ответа. На этом заканчиваю своё письмо. С наилучшими пожеланиями твой брат Василий.».

Это было первое и последнее письмо Василия. Похоронку на него получила Оля в марте 42-го, прочитала, но матери не показала, а сама проплакала почти всю ночь. Позже похоронку нашёл Никитка, пока разглядывал, увидела Матрёна. После этого она слегла с сердцем и больше уже не вставала, а через месяц вторая похоронка, уже на Михаила, доконала её окончательно. После похорон матери Никитку забрали в детдом, который находился в пятидесяти километрах от Джамбула. Кормили там детей плохо, Никитка сильно похудел, стал молчаливый. Оля старалась приезжать к нему каждое воскресенье, обязательно привозить что-нибудь съестное, хоть кусок хлеба от сэкономленной пайки, хоть пару штук отваренной сахарной свеклы, которую она приловчилась добывать палкой с крючком из гвоздя из кузова проезжающей машины. Мальчишки кричали, увидев её:

– Никитка, к тебе мамка приехала!

– Это не мамка, это моя сеструха Олька.

Они сидели на дощечке, положенной на два камня. Никитка с аппетитом жевал гостинец, а Оля расспрашивала его про житьё детдомовское и сама рассказывала, как геройски воюет их отец, как он скоро разобьёт фашистов, вернётся к ним, весь увешанный орденами и медалями, построит большой дом и будут они жить как до войны…

В ноябре сорок второго пришла похоронка и на отца. Оля рыдала всю ночь, она была в полной растерянности, как дальше им с Никиткой жить, ведь они остались одни на всём белом свете, никому не нужные. Но всё же собралась и в воскресенье, как обычно, на тормозной площадке товарняка, поехала к Никитке, решив не говорить ему о смерти отца до конца войны. Когда она вошла в ворота детдома, мальчишки, увидев её, сгрудились в стайку, не спуская с неё глаз.

– Ребята, позовите Никитку! – крикнула Оля.

Они замялись, стали выталкивать самого младшего из них по направлению к ней. Ёкнуло сердце Оли, предчувствуя недоброе.

– Что с Никиткой? Он заболел? Говори! – тормошила она белобрысого малыша.

– Его крысы съели… – выдавил он.

– Что?!! Что ты сказал?!!

– Ну там… кто-то очень смешно разрисовал Сталина, а Никитка смеялся громче всех. Пришла Валентина Сергеевна и наказала его. Закрыла в подвале на весь день. Он кричал, стучал, а потом его крысы съели.

Мир обрушился в глазах Оли, в глазах потемнело, она вцепилась в ограду, чтобы не упасть… «Никитку убили!!!». И как от пощёчины она вдруг очнулась, стиснув зубы и кулаки, кинулась ко входу, готовая растерзать виновных, но кто-то изнутри захлопнул дверь и щёлкнула задвижка.

– Сволочи!!! Убийцы!!! Фашисты!!! Я вас всех убью за брата!!! – во всё горло кричала она, бросала камни, палки по окнам, разбивая одно за одним.

Из флигелька в дальнем углу прибежал сторож казах Махмуд, он обхватил Олю сзади и потащил её подальше, к воротам.

– Тыныш, кызым, тыныш! (тихо, дочка, тихо!) – приговаривал он, успокаивал девочку и удивлялся, откуда столько силы в этом худеньком теле.

– Они убили моего братика! Как они могли?! Он же такой маленький, а они его… – она подняла руки к небу и разрыдалась в голос.

Махмуд усадил её на ту же дощечку, где Оля с Никиткой всегда сидели и знаком показал мальчишкам, чтобы принесли воды.

Жизнь для Оли остановилась. Никто её не ждал, никого она не ждала, пустота вокруг, пустота внутри. Не человек, оболочка. Вскоре пришло казённое письмо. Она глянула – тоже пустое – «несчастный случай»… «соболезнуем»… «виновные наказаны»… Потянулись дни за днями, как сейчас сказали бы: «День сурка». Станок с утра до вечера, болты, шпильки, шайбы, муфты… Вот и война закончилась. Все радуются, смеются, танцуют, строят планы на будущее. А Оля весь день проплакала, вспоминая родных – Васю, Мишу, маму, папу, Никитку… Все эвакуированные возвращались к родным местам, кто к своим домам, кто к развалинам и пожарищам.

– Одинцова, а ты куда вернёшься? – спросил Олю начальник цеха Сергей Игнатович.

– Никуда.

– А родные есть у тебя?

– Нет никого.

– Мда… Слушай, работаешь ты хорошо. А под Тамбовом запустили завод, весь на трофейном немецком оборудовании. Людей набирают. Могу хорошую характеристику написать. Поедешь?

– Как скажете.

– Значит, договорились.

Сложила Оля в фанерный чемоданчик свои нехитрые пожитки и поехала на новое место, подальше от этого, проклятого, где она потеряла всю семью.

Завод – это, конечно, громко сказано. Скорее, это уцелевший от бомбёжек цех, в который свезли станки и оборудование из поверженной Германии. И цех этот только начинал работать. Оля поселилась в общежитии, ни с кем не заводила дружбу, девчонки за глаза называли её староверкой. Поначалу работа заключалась в расчистке соседних цехов, пострадавших от авиаударов немцев. Потом пришлось осваивать немецкую технику, которая кардинально отличалась от советской своим качеством и надёжностью. Посёлок был маленький, километров тридцать пять от Тамбова, и кроме этих цехов там ничего не было. Был клуб, где каждый вечер крутили фильмы, среди которых были и трофейные немецкие. Их, конечно, не дублировали, а просто шли субтитры. В этих фильмах прекрасные женщины в роскошных одеяниях танцевали с кавалерами вальсы Штрауса и целовались. А в прокуренном зале сидела публика в телогрейках и, раскрыв рот, смотрела на эту сказку. В конце фильма по залу проносился общий вздох. Нужно было возвращаться в эту реальность. Была ещё летняя танцплощадка, где по воскресным вечерам проходили танцы под духовой оркестр. «Амурские волны», «Рио-рита», «Утомлённое солнце» и ищущие глаза девушек, вынужденных танцевать, в основном, друг с другом. Каждый кавалер был в центре внимания, особенно, если он был в военной форме, и девушка, танцующая с ним, чувствовала себя почти королевой. Оля никогда не ходила на танцплощадку, но любила сидеть или гулять рядом, слушать музыку, которая тёплыми волнами помаленьку-потихоньку лечила её израненную душу.