Александр Бережной – Джованни Огрызок. Гоблин и русалка, которая не умела плавать (страница 2)

А этот panno grosso строит из себя моего лучше друга.

Может себе позволить милость и дружеский тон.

Вон он где, а я вот где.

Дело я провалил.

Теперь – ждут меня плети. И хорошо если десяток, а так и полусотню могут назначить.

Если после плетей жив останусь, так там моя comare di notte, Лир, на меня долг повесит за провал. Эта puta… появилась непонятно откуда… совсем житья с её приходом не стало… не то чтобы до неё было легче, но Лусия хотя бы не лезла ко мне так как эта puta лезет…

- Я стараюсь придерживаться принципа, согласно которого, если тебя облаяла собака, то нужно не собаку бить, а её хозяина, поэтому я к вам, Джованни Стакко, претензий не имею, и скоро вы выйдете отсюда. Без последствий, кроме траты вашего времени, что я вам компенсирую. – на стол легла одна золотая монета, затем вторая, третья.

Я такие деньжищи в одном месте только у Альфонсо Кривого и видел, и то случайно: не успел он всё в свою кубышку припрятать, а тут я.

Panno grosso!.. вот же ш морда его морщинистая… да стоит мне прикоснуться к этим монетам, так меня даже никто и слушать не будет: сразу горло перережут…

- Будет возможность, передайте своей ночной куме… передайте, Лириэне Pettine: Пройдоха огорчён. Просто два слова. Запомните их. Очень хорошо запомните. Пройдоха огорчён. Я буду вам очень признателен.

Лириэна Pettine – это он что о Лир-Гребёнке-то?

- А теперь вставайте, я вас выведу, а это знаю я местных: скажешь отпустить сейчас же, так они уйму времени бумаги оформлять будут, пока честный сын ночи в сырости томится. Поднимайтесь, поднимайтесь, и пойдёмте.

И вывел ведь.

Чем прибавил мне проблем.

Попробуй теперь объяснить: за какие-такие заслуги мне плетей не досталось, и чего меня Алая Ильменсен по плечу хлопает будто мы друзья с этим panno grosso…

- Пройдоха огорчён. Запомните их. – зачем-то повторил он на прощание.

Матушка моя.

У меня всё хорошо.

Сегодня благодаря презабавному стечению обстоятельств, о котором расскажу как-нибудь потом, познакомился с Алаем Ильменсеном. Возможно, ты о нём слушала. Это самый известный гоблин во всей округе. Писатель и вообще уважаемый гражданин Новой Вероны.

Алая просил оказать ему услугу.

Так и говорит: «Я буду вам очень признателен». Очень уж хотел, чтобы я ему помог. Деньги предложил. От денег я отказался, а по поводу услуги сказал: «Подумаю».

Алая потом ещё долго за мной ходил.

Не знаю, как и быть: отказывать не хочется, а у самого и без него дел довольно.

Я ж говорил наш цеховой глава, да, тот самый милый дядюшка Альфонсо, о котором я так часто вспоминаю в своих письмах, хочет поставить меня своим заместителем, ведь Тонино, о котором я также писал, решил уехать из города, надоела ему здешняя суета, поэтому письма от меня в будущем могут приходить чуть реже – прошу простить меня за это.

Передавайте привет бате.

Привет и мой поклон.

Надеюсь у вас всё хорошо.

Ждите – не обещаю, что скоро, но я обязательно вернусь.

Перечитал письмо ещё раз.

Надо было, наверное, дописать про еду, мол, питаюсь хорошо.

Подумал немного.

Нет, это писать не стоит. Подобное может прозвучать фальшиво и как раз наоборот вызвать ненужные вопросы и беспокойство.

Запечатал письмо в конверт.

Полез в башмак, достал три монеты.

Стражники увальни: карманы обшарили, да в башмаках поленились смотреть, а там не только монеты есть.

Расплатился.

Декады через две письмо будет у родных.

Там уже будет ясно, чем оно тут всё закончилось.

А сейчас чего?

Сейчас надо к Лир шагать.

Выслушивать, чего она скажет.

А хорошего она ничего сказать не может.

Ещё потешаться, как обычно, будет.

Будто нет взломщиков похуже меня.

Так есть же они.

Есть.

Гребёнку искать не пришлось: сидела она в моей каморке, граппу потягивала.

- Ну чё, Огрызочек? Рассказывай.

- Чё рассказывать-то?

Мой вопрос в отличии от наглого, хозяйственного, принадлежавшего Лир, прозвучал как-то извиняющееся.

Сзади послышался скрип. Кто-то поднимался по лестнице, ведущей к моей каморке.

- Это Краб. Он поприсутствует во время нашего разговора. Ты ж не против? – улыбнулась Гребёнка.

Краб.

Правая рука Кривого.

Крабом его прозвали за то, что был на столь могуч, что в дверные проёмы только боком и проходил.

А ещё за то, что любил людей крабам скармливать.

- Проходи, проходи, Огрызочек. Чего ты как не родной? – поманила меня кума.

Куда деваться-то? Вошёл в свою же каморку.

Встал в дальний от двери угол, под самый скос крыши.

- Ну чё, Огрызок? Слушал я, ты с cane дружбу водишь.

Вот же… вот же…

Всё этот panno grosso!

- Что вы, господин Михэнес, какие ищейки? Я ни слова… ни полслова ни сказал…

- То-то Пройдоха тебя обнимал как своего старого друга, а не отправил к палачу, чтоб он тебе плетей прописал.

Тон Краба обещал неприятности.