Натура. Лето. Вечер. Руан. Стена древней крепости
Вдоль древней стены идут принц Петер Людвиг и отставной жандарм граф Фуше. Лицо Фуше усталое и измученное. Петер Людвиг, как обычно, в своем сером партикулярном наряде и похож на восковую фигуру, которая никогда даже не потеет.
Петер Людвиг: Я сперва искал вас в Ренне, с которого вы начинали, и лишь потом случайно наткнулся на ваши следы. Почему Руан? Насколько я знаю, вас по работе никогда ничто не связывало с Нормандией.
Фуше (сухо): Именно потому и Руан. Думал, что смогу ото всех здесь спрятаться.
Петер Людвиг (с неприятным смешком): Наивно. Похоже на старость. Главный жандарм нынче – вор в законе Видок. Ему стучат все преступники Франции, а потому никому здесь от Видока не скрыться.
Фуше (с чувством): При мне никогда вор не стал бы жандармом.
Петер Людвиг: Понимаю. Поэтому вас и убрали. Кому-то охота додерибанить здесь все, что осталось.
Фуше (негромко): Вам известно, кому?
Петер Людвиг (с сухим смешком): Наполеон сейчас живет на два дома. Вернее, на две постели. То он со своей юной женой Марией Луизой, то с матерью его сына и, возможно, наследника – Марией Валевской. Времени на государственные дела ему не осталось. А в Париже нынче всем заправляет всесильный министр по делам королевы австриец фон Меттерних. По слухам, именно он стоит за назначением Видока. (Чуть помолчав:) И за вашим падением.
Фуше (начиная нервно посмеиваться): Австрия! Опять чертова Австрия! В моей жизни все началось с проклятых австрийцев, похоже, что ими же все и закончится!
Петер Людвиг (согласно кивая): Да эти австрийцы… Они ничего не стоят на поле боя, однако они всегда побеждают всех, вползая через постель. Такова уж их суть!
Фуше (с отчаянием): Да мне ли не знать?! Я сам своими собственными руками помог им в одном мерзком деле и вот всю жизнь обречен теперь каяться! Эти католики точно не остановятся, пока не истребят мою Францию совершенно!
Петер Людвиг (с явным любопытством): Позвольте, а разве вы не католик?!
Фуше (небрежно отмахиваясь): Ну что вы! Я же бретонец из Ренна! У нас там по сей день все верят в друидов и деревьям в священной роще поклоняются. Эти мерзавцы католики захватили нашу страну, вырубили наши священные рощи… (Осекается.) А во что верите вы – в своем Любеке?
Петер Людвиг (сухо): Я? В мамону. Нет бога, кроме голландского гульдена, и Вильгельм Оранский пророк его!
Фуше (недоверчиво): Да ладно вам… Неужто? И ни разу не просили Бога о помощи?
Петер Людвиг: Просил. Очень даже просил. Я молил Господа, чтобы тот спас мою маму, а ее казнили. До смерти замучили. Она меня ценой своей жизни выкупила (невольно гладит лацкан своего сюртука, под которым спрятана его брошь). Вот я и решил, что Бога нет. А мамина брошь есть. И мое золото теперь хранит меня и всех моих близких лучше и вернее какого-то Господа.
Фуше (задумчиво): Логично.
Петер Людвиг (доставая письмо): Кстати. Мне тут с оказией передали письмо для вас. Оно от некоего Михаила Сперанского, нынешнего обер-прокурора Российской Империи.
Фуше (мрачно): Да на кой оно мне? Я в отставке. Со дня на день за мною придут (изображает пальцами знак решетки, через которую смотрит его печальный глаз). Государю не нужны те, кто помнит, как он из грязи выкарабкивался. Раз вы меня сумели найти, так и его слуги найдут меня точно.
Петер Людвиг (указывая куда-то вдаль): Вон. Надо пойти и в него лбом постучать. Авось откроют.
Фуше (с подозрением): Куда это – лбом постучать?
Петер Людвиг (пожимая плечами): Вон там растет большой дуб. Самый большой из тех, что я вижу. Ну, может, не дуб, а вяз. Нет разницы. Если вы в него лбом поколотитесь, а вам не откроют, значит кирдык. Ваши боги отвернулись от вас.
Фуше (с неприязнью): Шутить изволите?!
Петер Людвиг (небрежно): Вовсе нет. У нас тут беседа двух проповедников. Вы верите в дубы и священные рощи, я в золотого тельца и мамону. Раз вы уверены, что ваши дубы вам не помощники, я хотел бы узнать: не сможет ли помочь магия золотого тельца? Начнем с малого – миллиона франков, я думаю, хватит. За это вы откроете письмо господина Сперанского и напишете ему подробный ответ. Подробности ответа я вам посоветую. Обещаю, что все это – против Австрии. Ну что, я переубедил вас? Вы готовы перейти в мою веру?
Фуше (начиная горько смеяться): Вот ведь черт речистый! Давай же сюда это письмо!
Натура. Лето. Вечер. Вена. Пратер.
Открытый ресторан при постоялом дворе возле банка Зюсса и Оппенгеймера
В небе загораются первые звезды. Бенкендорф, Воронцов и Марин в компании веселых местных девиц сидят на диванах в открытом маленьком ресторанчике на Пратере.
Мимо гуляет народ, весело чему-то смеются девицы, а Марин сидит за столом в обнимку с гитарой и напевает по-русски.
Марин: Чтоб знать вернее, что есть свет,
Бродил я долго по России, Шатался и в края чужие. Ученых много вопрошал, Занявшись прозой и стихами, Искал я правды с мудрецами, Да только время потерял…
Стихают гитарные аккорды, друзья одобрительно хлопают в ладоши и обнимаются с Мариным. Девицы, хоть ничего и не поняли, тоже присоединяются к поздравлениям и награждают поэта жаркими поцелуями. Как бы между прочим Воронцов говорит.
Воронцов: Что ж, господа, думаю, надо определиться. Оппенгеймер и Зюсс явно вписались в нашу затею Палестинского общества, и мне, честно говоря, немного не по себе. Завтра мы возвращаемся, послезавтра выяснится черт знает что, и тогда…
Бенкендорф (сухо): Ну и что выяснится? Мы собрались и решили драться с турками за Гроб Господень. Ни больше ни меньше. Ищем помощи и спонсоров среди наших исторических союзников – против турок. Именно на этой версии я и буду настаивать!
Воронцов (с восхищением): Ну вот умеешь ты! Почему я так не могу?! Я же ведь точно начал бы мямлить, оправдываться и сам себя загнал в угол! А вот ты сказал, и я уже готов, задрав штаны, бежать за тобой на край света! Хоть и хорошо понимаю, что исходно все было явно не так. Нет… Ну если мы ведем речь о священной войне против турок, я, конечно, готов выступать в сем прожекте главным хозяйственником!
Бенкендорф: Решено! Давай мы попросим Государыню сделать тебя бессарабскою дукой.
Воронцов (с легкой обидою в голосе): А чё это в женском роде?
Бенкендорф (небрежно): На мой вкус во всех валахах есть нечто женское. Впрочем, коль не хочешь быть дуком, – не будь им!
Воронцов (растерянно): Чего это – не хочу?
Марин (покровительственно): Ну это уж вы сами, девочки, разбирайтесь, кто в каком роде, а я в палестинских делах все же пас! Мне Екатерина Павловна сулила пост канцлера Русской Ганзы, так что в ваших игрищах я не смогу время тратить. Вы уж простите меня – такого обломщика!
Бенкендорф (пожимая плечами): Тут уж каждый выбирает крест по себе. Я вон лет десять назад, как вписался в историю с Беловодьем, так деньги на заселенье Амура русскими людьми все трачу и трачу. Думаю, то же самое случится и с Палестиной. Так что честней отказаться прям сразу же.
Воронцов (задумчиво): А я соглашусь. У тебя, Алекс, на деньги чутье. Только быть дукой для нашего предприятия, на мой взгляд, нет смысла. С валахами каши не сваришь. Надо возрождать опорные пункты в Одессе, а то после смерти де Рибаса там все заглохло. И надобно якорь бросать в Севастополе. Без Одессы и Севастополя эту затею с твоей Палестиною нам не поднять.
Бенкендорф (в тон Воронцову): Ну, ты у нас главный в этом предприятии по хозяйству, тебе и решать!
Воронцов (погружаясь в раздумья): Я бы начал с того, что пошел бы и поговорил с дюком де Ришелье…
Марин (прерывая Воронцова): Але, ребята, я еще тут! Кто этот дюк? Это и есть нынешний бессарабский дука?
Воронцов поворачивается к старому другу, чтобы ему объяснить, но тут видит глаза Бенкендорфа. У того вид, будто Марина в природе не существует, и Воронцов осекается.
Павильон. Лето. День. Санкт-Петербург.
Военное министерство. Комната заседаний
В небольшом зале старого здания деревянной постройки на дальнем от Зимнего краю Дворцовой площади, которое Государь выделил под созданное им военное министерство, Барклай открывает совещание.
Барклай: Господа, в преддверии неминуемой войны с якобинцами мы приняли решение создать Генеральный штаб, который и станет отныне разрабатывать для нас планы сражения, логистические схемы доставки вооружения и боеприпасов для действующей армии, и так далее. Отныне любое решение на сражение должно получить оценку и одобрение нашего Генерального штаба, и, надеюсь, у нас более не будет картин, когда центр позиции в генеральном сражении очищен от наших солдат из-за того, что кому-то неохота нюхать чужие портянки, а также ситуаций под Моренгеном или Гуттштадтом, когда кто-то по своей воле решил перейти в наступление ради дня тезоименитства некой дамы.
В зале шум, двигают кресла, генералы начинают обсуждать новость, но, судя по реакции зала, армия с новым порядком ведения войн безусловно согласна. Тогда Барклай поднимает с места полковника Петра Волконского и объявляет.
Барклай: Начальником Генерального штаба нам навязали фон Пфуля, которого мы не знаем и в глаза-то не видывали. Посему мы предлагаем, пока Пфуль войдет в дело, назначить князя Петра Волконского, который прошел полную подготовку в штабе противника и вывез к нам из Парижа весьма много для всех для нас нужного.
