Натура. Лето. Вечер. Париж.
Дворец Борджиа. Внутренний дворик
Во внутреннем дворике дворца Борджиа на расстеленных одеялах лежат полуголые Чернышев и Полина. Они по очереди губами срывают виноградины с одной общей веточки и болтают о разном.
Полина: Жаль, что Видок поехал по Франции. Когда он назад возвращается? В его компании мне так весело!
Чернышев: Вроде через неделю. Наша любимая Анни приготовит нам стол и новые ноты!
Полина (с легкою завистью): Она такая красивая и так поет! Интересно, смогу ли я так же хорошо сохраниться в ее-то возрасте?
Чернышев (невинным голосом): Она столь стара? Я рядом с тобой не обращаю на женщин никакого внимания. Думал ее совершенно молоденькой!
Полина (с чувством превосходства): Мужчины такие ненаблюдательные… Да она годится мне в матери! И молодость у нее, вот поверь, была слишком бурная! Мне, как женщине, это все сразу видно!
Чернышев (смиренно): Да ладно тебе, я простой московский пацан. Мы там от вас на отшибе живем. В лаптях ходим, на пеньки молимся. Откуда ж мне такие тонкости знать?!
Полина (примирительно): Ну, не куксись, друг мой, не расстраивайся! Скоро и вас там настигнет прогресс. Мой брат мне давеча по секрету сказал, что намерен сделать вашу Москву опять столицей русской провинции. Вот Петербург он сотрет в порошок. Там одни лишь враги! А в Москве полным-полно наших сторонников!
Чернышев (небрежно): Это кто? Голицыны да Беклемишевы с Вяземскими? Или Панины да Куракины? Это все главы бывшей французской партии при дворе. Я к ним, кстати, вхож.
Полина (беззаботно): Нет, нет и нет! Речь о польских ссыльных, которых перевозили в Москву после разгрома восстаний Костюшко. Они там готовят для моего братца склады оружия и амбары с провиантом для прокорма всей нашей армии! Брат впервые задумался о том, что с Россией можно не пихаться всю жизнь на границе, а сразу нанести рассекающий удар в глубь территории! Представляешь?!
Натура. Лето. Ночь. Аранхуэс.
Джунгли. Лагерь Боливара
За стенами хижины проливной тропический ливень.
В хижине вокруг чадящей лампады и карты собрались вожди восстания против Испании. Николай Хвостов, которого все зовут Симон Боливар, его правая рука и начальник разведки Гаврила Давыдов, которого все зовут Зорро, и командиры интербригады «Морские дьяволы» де Вульф (он же Джон Инглиш) и Юрий Лисянский (он же Иван Минута). Речь идет о плане операции по взятию Каракаса.
Лисянский: Господа, если вы хоть на час отвлечете охрану береговых батарей, обещаю, что проскочу.
Вульф: Мои экипажи смогут захватить батареи на побережье. Только куда ты проскочишь, если до самого города еще потом верст десять по суше, а то и все пятнадцать. С другой стороны, если мы отрежем снабжение с моря…
Хвостов: В городе другая беда. Там засел со своими людьми Франсиско Миранда, тот самый, которого прогнали из России еще при Екатерине. Теперь он не хочет с нами, как с русскими, разговаривать.
Давыдов: Вот козел! А мы его на ножи!
Хвостов (морщась): Дробить наши силы перед лицом испанского короля… Не хотелось бы… Надо с Мирандою договариваться. Но у него ж родословная от самого Сида, и он мнит себя полководцем. А какой он полководец, всем известно еще по турецкой кампании… Так что соединять наши силы с этим болтуном я не буду!
Лисянский (с досадой): Так и что? Мы займем побережье и станем этакою прокладкой меж ним и испанцами? А он за наш счет объявит себя испанскою хунтой?!
Вульф: А может, это и хорошо? Пусть Миранда назовет себя хунтой. А мы, как силы порядка, назовем Сему королем Латинской Америки. А Испанию потом на ту же помойку, что и мирандину хунту! (Настоятельно:) Но Каракас брать все же надо! Возьмем Каракас, отдадим там власть пустобреху Миранде, и пусть народ сам решает, кто такой этот Миранда и кто Симон Боливар!
Давыдов (задушевно): Да плевое дело! Чё мы, Каракасов не брали?! (Хвостову:) Ну чё, Сем, пойдем и возьмем уже этот их Каракас!
Натура. Осень. Утро. Рущук. Лагерь русской армии
Из штабной палатки торопливо выходит генерал Петр Багратион. Напротив стоит походный возок, из которого медленно выползает престарелый граф Иван Кутайсов. Князь Багратион бросается сломя голову к своему отцу и помогает ему спуститься на землю.
Багратион: Рад тебя видеть! Ты что же не предупредил? Я б тебя иначе встретил. И почему в такой тайне? Не помню, когда ты в последний раз из Москвы выезжал!
Кутайсов (с любопытством сына разглядывая): А ведь ты уже у меня вырос, сынок! Вон уже – и все волосы выросли! Герой! Горец! Истинный князь! Как же я на тебя не нарадуюсь!
Багратион (растерянно): Бать, ну ты даешь! Через всю страну ко мне на войну приехать для этого! Я всегда знал, что у стариков в конце жизни бывают чудачества…
Кутайсов (обрывая сына): Я был в Твери. Мне твоего сына и моего внука показывали. Сказали, что ты с Екатериной, Государыней Русской Ганзы, порвал, но мне, как деду, внука видеть дозволено.
Ну и что же ты теперь думаешь?
Багратион (будто отмахиваясь): Бать, ты уж прости! Не твоего ума это дело! Она меня оскорбила. Называла изменником! Я же все подписал в обмен на царское обещание сохранить ему жизнь… А она меня… Так и сказала – изменник! Нет, между нами все кончено!
Старый граф понимающе кивает головой, затем начинает ковылять обратно к своему возку, откидывает подножку, так что она превращается в нечто вроде подвесной скамеечки на двоих, садится сам и жестом приглашает сына сесть рядом.
Кутайсов: А я что… Я согласен. Твоя мать, покойница, когда тебя родила, а я не ней жениться не смог, тоже звала меня изменником и предателем. Это понятно. Это, видать, планида такая у нас, у Кутайсовых. Однако хоть и ругала она меня и бранила, а все одно – я ей на тебя деньги давал и учителей нанимал и, как смог, тебя вырастил. Потом купил тебе титул и родословную. Я тут собой не горжусь и не жалуюсь. Дорого бы я дал, если бы смел назвать тебя своим законным наследником! Ты ж у меня, Петька, лучший. Генерал. Князь…
Багратион (нетерпеливо): Бать, ты к чему это? Давай ближе к сути!
Кутайсов (медленно): Тяжелые, черные времена настают. Я вижу это в небесах и в воде. Я чувствую это в воздухе. Сила страшная и великая собирается у наших границ, а ты, сынок, здесь – за тридевять земель – валяешь дурака неизвестно зачем. Побить турок дело от силы двух месяцев, а вы тут сидите уж какой год – и ни туда, ни сюда!
Багратион (с раздражением): Да я и сам сидеть и чего-то ждать устал. Однако есть из столицы приказ пока турок не бить! Почему – не пойму!
Кутайсов (сухо): А я скажу тебе, почему! Царь наш – Бонапартов прихвостень да изменник! Он нарочно лучшую армию на юг, в степь сослал и тут держит! А главные сражения будут в Польше. И он опять хочет сделать все так, чтобы нам был бы проигрыш!
Багратион (с изумлением): Но почему?
Кутайсов (строго): Потому что масон! Я спас тут из тюрьмы монаха одного безумного – отца Авеля. Вот он-то мне и поведал, что вся Русь-матушка – жертва глобального масонского заговора! А главные там – царь Александр, грешник великий, ибо отцеубийца, и прихвостни его Барклай с Аракчеевым! И надобно всех троих в один мешок – и того! Вот что говорят по Москве! А еще на сеансе он бился в судорогах и кричал, будто видит он Кремль в огне, а самого Антихриста на колокольне Ивана Великого, и как он там сдирает со святых крестов позолоту…
Багратион (ошалело): Ну у вас там и цирк!
Кутайсов (сухо): Отец Авель не ошибся еще ни в одном своем предсказании. И сказал он, что следующим царем будет у нас Константин, и он-то и спасет Русь-матушку! А ты у Кости на хорошем счету! Так почему ты здесь, в армии «Юг», а не у Кости – в армии «Центр»?
Багратион (разводя руками): Ну, бать, я ж тут вроде как в ссылке!
Кутайсов: А дружок твой Марин давеча появился в Твери, а Катька твоя его встретила! Нет, я понимаю, что у вас с нею швах, и домашние тапки твои она выслала тебе ямской почтой. Это я в курсе! Но почему Марину наплевать на запрет, а ты, как последняя тряпка, нашего отцеубийцу слушаешь!
Багратион (вздрагивая): Марин может чудить, как угодно. Он вообще-то вольноопределяющийся из Сан-Марино, а у меня же присяга… Долг! Честь!
Кутайсов: Хорошо. Долг. Честь. Это я понял. Тебе рассказать, сколько я совершил бесчестных поступков, чтоб из тебя, сына безродного куафера, сделать князя и генерала? Я никогда не заводил с тобой такой разговор, однако нынче у тебя – сын… Понимаешь ты, сын! И я не говорю тебе, что сын твой станет будущим Государем Русской Ганзы. Я даже не говорю о том, что, может быть, так звезды встанут, что он окажется самым старшим мужчиной в доме Романовых. Тогда он – внук безродного куафера из Кутаиса – станет Государем Российской Империи! Я этого тебе не скажу. А скажу я тебе, что, когда я был маленький, Кутаис взяли турки. И у меня на глазах убили маму и папу, а сестру изнасиловали до смерти. А моему маленькому брату турки разбили головку о притолоку! И мне по сей день это снится. Так что заканчивай ты с этой своею войной-муйней, сынок, и будь добр – поклонись в ножки Косте, стань его правой рукою и маршалом, вернись на западную границу и там – хочешь дерись, хочешь – молись! Но чтобы врага в Твери, где растет твой маленький сын, никогда в жизни не было. Или… Я тебя – ПРОКЛЯНУ!
