Набережная у Зимнего дворца
По набережной в жаркий день гуляют начальник охраны русского царя де Санглен и его работодатель принц Петер Людвиг. Де Санглен подробно докладывает принцу последние новости. Он уже почти все рассказал, когда вдруг по лбу себя хлопает.
Санглен: Кстати, из занимательного. В принципе я бы мог это доложить в контрразведку, но решил приберечь это дело для вас. Вы знаете нового обер-прокурора Сперанского? Удивительный человек! С одной стороны, ума явно палата, но при этом он явно пребывает в какой-то параллельной реальности. На днях подошел ко мне на приеме и спросил, какие у меня остались связи во Франции. Бедняге было и невдомек, что я родился и вырос в России. Ну я и скажи, что, мол, я, как самый супершпион, там всех знаю и со всеми ручкался. Так этот лунатик взял с меня слово чести, что я сумею передать его записочку самому отставному графу Фуше!
Вместо ответа принц Петер Людвиг протягивает руку и делает требовательный жест. Де Санглен тут же письмо Сперанского для Фуше из кармана вынимает и передает своему благодетелю. Петер внимательно читает письмо, чуть жует губами и спрашивает.
Петер Людвиг: Этот… Гржибовский, племянник Радищева, почему он считает поляком Сперанского? Тот же вроде из этих… Плясаше, играше и Мойше… Насколько я понял.
Санглен: Так и я его об этом спросил. У фамилии Сперанский такой хитрый вид, что легко предположить польские корни. А он мне отвечал, что отец их был монастырский подкидыш, и его назвали сперва Асперанский. Потом для благозвучия у детей исходная «А» отпала, и все теперь думают, что он из поляков. В университетский же заговор посвятили лишь лиц польского корня, вот его и припутали.
Петер Людвиг (задумчиво): Занятно… Более чем занятно! Я всегда думал, что Перец у нас… А он, похоже, на все руки – Перец… (Перекатывает свою голову с бока на бок и смешно пыхтит себе что-то под нос, а затем восклицает:) А за записку я заплачу вам отдельно! Очень интересно! Пожалуй, у меня есть с чем идти к графу Фуше! Это ж надо додуматься – такая фантастическая утечка перед грядущей войной! Если Наполеон узнает, он будет в ярости! Положительно – в ярости!
Павильон. Лето. День. Вильна.
Дворец Константина.
Покои Наследника
В комнату Наследника входит Николай Волконский.
Константин сидит за столом и что-то пишет. При виде
Волконского он прерывается и явно любуется увиденным. Князь стоит в красных сафьяновых сапогах, атласных шароварах и новенькой вышиванке. На голове у него стрижка типа «горшок». Наследник пару минут внимательно разглядывает своего «командующего самостийными сбродными силами» и почти ласково спрашивает.
Константин: Чё серьги в ухи еще не продел? Я настаиваю… А не то – сам продену!
Николай Волконский (с ужасом): Но, Ваше Высочество, так ведь засмеют!
Константин (начиная хохотать): А на что мне ты, шут? Только хлопцев моих веселить! Больше ни на что и не годен… Даже всемером на меня со спины напасть, и то забоялись… Так что ты уж тут выбирай – или ты у меня старший над (со смеху начиная покатываться) моими «сбродными силами», или кол в подвале для тебя, дорогой, у меня завсегда свободный. Ну чё, будем уши прокалывать?
Николай Волконский (жалобно): Мне надо собраться… С мыслями…
Константин (со злой насмешкой в глазах): Так я тебя не неволю. Сам, все сам! Сперва сам себе уши проколешь, а сережки я, так уж и быть, тебе подарю. Сам сарафан попышней себе выберешь, да не забудь ноги побрить…
Николай Волконский: Ваше Высочество!
Константин (примирительно): Шучу я. Шучу! Ну, что тебя ко мне привело, мой командир над «сбродными силами»? А-ха-ха! Прости, аж слезу ты мне вышиб… Не, точно вдругорядь подарю тебе бабьи серьги и сарафан. Вот в сарафане ты и будешь своим сбродом командовать! (Вдруг озлобляясь:) Ну чё, мы так и дальше сидеть будем? Говори, зачем ты меня от дел оторвал!
Николай Волконский (растерянно): А?! Я? (Торопливо и нервно:) Ах да, мой младший брат Сергий обучается нынче в Москве. В пансионе Московского университета… Так у них там образовалось тайное общество в французскую пользу. А мы тут… Ну, раз и мы за французов, почему бы нам не объединить наши усилия?!
Константин (задумчиво): Стало быть, наши люди в Москве… А почему бы и нет? Иметь поддержку в Первопрестольной для моего будущего правления и долгого царствия – дело полезное. Хорошо. Передай-ка своим людям в Москву, что отныне я у них главный. А они пусть сидят под шконкой, как мыши. Возможно, мы вообще не будем воевать с Бонапартом… Есть такое желание. (Опять начиная весело хохотать:) Нет, ну не тебя ж мне народу показывать?! В сарафане и бабских серьгах – моего командующего «сбродными силами»! Ой, пшел бы ты вон, а то, на тебя глядючи, я тут со смеху обоссусь!
Павильон. Лето. Вечер. Вена.
Банк Зюсса и Оппенгеймера. Переговорная
За круглым столом в небольшой комнате сидят пятеро.
С одной стороны стола – Александр Бенкендорф, по правую руку от него – Михаил Воронцов, а по левую – Серж Марин. Напротив них сидят два австрийских банкира: старенький Зюсс и молодой Оппенгеймер. При этом банкиры удивительно похожи, как будто это один и тот же человек, но в двух лицах. Одно лицо молодое, а второе постарше. Александр Бенкендорф объясняет банкирам суть дела.
Бенкендорф: Проблема в том, что Россия воюет с безбожною Турцией, а нам нужно организовать канал по перевозке людей в Палестину. Обращаемся к вам, ибо проще всего нам везти несчастных через австрийские порты в Триесте и Венеции.
Оппенгеймер (холодно, с вежливым интересом): Не совсем уловил, о каких именно несчастных у нас идет речь. Мир полон бедных, голодных, униженных и оскорбленных. Спасти всех не получится. Поясните, о ком идет речь?
Бенкендорф (шокированным голосом): Как?! Вы не в курсе?! Поляки собирают в герцогстве Варшавском огромную армию, чтобы пойти на Россию и восстановить Речь Посполитую. Однако в прошлом люди, проживающие на этих территориях, были подданными Пруссии, России и Австрии. При этом они изменили польской присяге, и им теперь веры нет. Юзеф Понятовский отдал приказ – ловить в Польше «русских» лазутчиков, и его люди вешают несчастных по жребию.
Зюсс (шокированно): Боже ж мой! И вешают они, конечно же, наших!
Оппенгеймер (растерянно): С чего вы взяли? Дядь, почему вы всегда думаете самое худшее?!
Зюсс (поучительно): Опыт, мальчик мой, опыт! Поживете с мое и тоже утратите любые иллюзии про людей – особенно в отношении поляков! Они ведь в последнюю войну два наших отделения банка сожгли и разграбили. Вам напомнить, что они сделали с нашими клерками?!
Оппенгеймер (весь передергиваясь): Ах, дядя, ну зачем вы всегда такой мрачный?! (Обращаясь к русским:) Развейте наши опасения…
Бенкендорф (разводя руками): Увы! Все поляки по приказу Понятовского отныне военнообязанные, а хохлы с белорусами стали их «говорящею собственностью». За «порчу чужого имущества» нужно платить. Поэтому люди Понятовского вешают только тех, кого можно повесить бесплатно.
Оппенгеймер (меняясь в лице): Боже ж мой! Господь велик!
Зюсс (поучительно): А я тебе сразу сказал! Раз поляки, значит – погром! Раз погром, угадай, кого громят! Слушай дядю, и будет тебе счастье! Опыт! Это он – сын ошибок трудных и знания поганой людской природы. Если, конечно, поляков можно называть человеками!
Оппенгеймер (будто встряхиваясь и суровея): Картина мне стала понятнее. (Бенкендорфу:) Вы что-то говорили про некий план…
Бенкендорф (небрежно): Ах да! Ко мне пришла делегация почетных жителей Риги… Видите ли, я правнук по матери самого Гзелля – первого раввина Российской Империи. Вот меня и просили возглавить помощь несчастным. А я как раз вспомнил, что в Париже я сталкивался с немецким ученым по имени Гумбольдт, который занимался в Египте палестинскими древностями… Вот смотрите, мне вот эту находку Гумбольдта подарил один друг нашей семьи. Сэр Исаак. Он уверен, что это чернильница самого Иосифа. Вот видите на ней арамейские надписи?
Банкиры с любопытством, переходящем в восторг, рассматривают обломок древней керамики. Затем остаток чернильницы идет по рукам и его разглядывают Воронцов с Мариным. Бенкендорф же, убедившись, что банкиры немного порозовели и даже дыхание у них стало прерывистым, продолжает.
Бенкендорф: Мы организуем Общество собирателей и ценителей древностей. В рамках этого общества мы решили вывозить всех несчастных с земель Варшавского герцогства на нашу историческую родину. В Палестину!
Оппенгеймер (торопливо): Но позвольте, Палестина же нынче одна из турецких провинций!
Бенкендорф (сухо): Все верно. И мы дали меж собой слово, что будем делать все, чтобы наша Российская Империя воевала с Турцией до тех пор, пока Палестина не получит свободу. Я избран главой общества, Миша Воронцов вызвался обеспечивать Палестинское общество всеми необходимыми материалами из России, а Серж Марин отвечает у нас за продвижение наших интересов в Европе! Мы не просим у вас денег, но нам нужно ваше содействие в том, чтобы наших людей не обидели в Австрии, пока они из объятой погромами Польши в австрийские порты будут следовать.
Зю с с (с чувством): Боже мой! А вы – хороший человек, герр Бенкендорф! Можем ли мы пригласить всех вас к нам сегодня на ужин?!
Оппенгеймер (согласно кивая): Да-да! Вы должны рассказать все о Палестине для наших близких! Детям обязательно надо вас слышать! (Потрясенным голосом:) Я же ведь никогда в жизни не смел сказать им, что и у них тоже есть родина!
