Ага Магомед: Новый урожай? Еще вяжет. Рано срезали. А это кто? Твой новый дружок? (Обходит так и не вставшего с дивана фон Раппа по кругу и плотоядно облизывается.) Недурно. В годах, а значит умелый, с виду сильный и крепкий, похоже, племянничек, и ты познал толк в мужских наших радостях? Что трясешься, слизняк?!
Баба-хан (содрогаясь от ужаса): Боюсь… Как бы вы его у меня не отняли…
Ага Магомед (с заразительным хохотом): Да я бы отнял, однако надеюсь, что он своим семенем сделает тебя наконец-то мужчиной! (Фон Раппу:) А ты спуску ему не давай, он же наследник мой – преврати его в воина!
Фон Рапп (кланяясь и чуть поднимаясь с дивана): Сделаю все, Ваше Величество!
Ага Магомед: Сделай. А после докажешь и мне свою силу. Пруссак, а?! Говорят, что Железный Фриц тоже знал про этот секрет?
Фон Рапп: Так точно. В последние годы я был его секретарь.
Ага Магомед: Да ну! Самого Железного Фрица обслуживал?! Хорошо, я сейчас иду на переговоры с проклятыми русскими, а ты чтобы этой же ночью был у меня в палатке.
Баба-хан (жалобно): Дядя… Ты же мне обещал!
Ага Магомед заразительно смеется в ответ, неторопливо подходит к племяннику, вырывает у него из рук пиалу с чаем и пьет, а затем демонстративно плюет в нее в оставшийся чай и с презрением говорит.
Ага Магомед: Какой ты все же слизняк… (Фон Раппу:) Хорошо сделал чай. Сваришь для меня под вечер такой же… (Выходя из палатки – в сердцах:) На кого оставлю я мое царство? Ну на кого?
Как только полог за Ага Магомедом закрывается, фон Рапп торопливо выливает содержимое чайника в ночной горшок и туда же выплескивает недопитую пиалу с плевком шаха. Затем он бросается к Баба-хану и сильно бьет его по щекам.
Фон Рапп: Буквально пять дней, и вы у нас шах, а дядя никогда не посадит вас на кол! Мне же пора бежать, нынче ночью я точно не хочу оказаться в его палатке!
Б аба-хан (всхлипывая): А как же мы? Как же я? С тобою было так здорово! Я больше не стану курить этот опий! Обещаю! Кораном клянусь…
Фон Рапп: Друг мой, или я уезжаю, или этой ночью окажусь с твоим дядей. Третьего не дано.
С этими словами фон Рапп стремительно выскакивает из палатки, а толстый нелепый Баба-хан мешком опускается на свой диван и там, утирая нос, жалобно всхлипывает.
Павильон. Лето. День. 7 в
Зимний дворец. Тронная зала
В Тронной зале какое-то заседание. За спиною Павла на троне на ступень ниже сидят Куракин с Кутайсовым. Рядом с ними на низком столике приютился Сперанский, который ведет какие-то записи. Перед троном на высоких неудобных креслах – как нашкодившие школьники перед учителем – сидят Салтыков с Безбородко. Трон у Павла отныне маленький – ему по росту, и получается, что сидящие на высоких стульях Салтыков с Безбородко смотрят на Государя как бы сверху вниз, и от этого неуютно как им двоим, так и самому Императору. Собственно, эта маленькая группка людей в огромной Тронной зале, где Екатерина любила собирать сотни зрителей, выглядит неуместно и странно. Безбородко докладывает новости.
Безбородко: Граф фон Пален передает из Шуши, что переговоры с шахом проходят успешно. Мы возвращаем персам Дербент, Кубу и Баку, а они обещают нам вечный мир и поддержку.
Куракин: Твою ж мать… Тоже мне переговорщик – Палин-шмалин! Без боя отдаем персам три крепости! Да какие! Дербент, Баку…
Павел (с раздражением): Заткнись, самому тошно… Ну ничего, придет и наш час, все вернем! Еще что от Палена?
Безбородко: Граф Зубов, когда взял Дербент, Кубу и Баку, от каждого из трех султанов брал капитуляцию письменно. И по документам отныне Дербент, Куба и Баку принадлежат Российской Империи. Но эти султаны были подданные шаха, и он считает, что они без его воли ничего не смели подписывать. Посему мы обязаны не только вывести армию, но и подписать документ, что мы передаем эти три крепости шаху. Он на этом настаивает.
Павел (задумчиво): А что Пален?
Безбородко: Пален объяснил, что у него нет полномочий такое подписывать. Да и вам не советует. Мол, нынче так и быть, мы из Баку и Дербента уйдем, ибо силы неравные, но завтра, когда туда придет наша армия, по документам эти крепости наши. Ну и…
Павел (с радостью): Ай да прохвост Петр Алексеич, ай да сукин сын! Решено! Это требование шаха мы пока что обсудим, замылим и запихнем к чертям в долгий ящик. Что в Европах?
Безбородко: Новости из Италии. Французский генерал Бонапартий разбил все австрийские армии и захватил всю Италию.
Куракин: Вот молодец! Истинный Юлий Цезарь – быть ему теперь Императором! Пришел, увидел, победил. Виданное ли дело?! В ноль положил аж четыре австрийские армии.
Салтыков: Везет дуракам. Попробовал бы он сие против Англии. Или Австрии.
Куракин: Так он и попробовал! Сказано – австрийские армии. Слушать надо ухом – не брюхом!
Безбородко: Я тут на стороне Николая Иваныча. Австрия поделилась, и две ее армии по сей день стоят против друга у Вены и Праги. А в Италии иль на Рейне были армии дочерей Марии Терезии. Бонапартий бил их по очереди. Армия Сицилии, армия Мантуи и так далее. У него всякий раз трехкратное превосходство.
Куракин (небрежно отмахиваясь): Да какая разница?! Победителей не судят! Вот и мы почему-то враждуем с французами, а на деле самая культурная и просвещенная нация. Вон у секретаря моего спросите. Он Сорбонну закончил с отличием. А мы все – враги, враги. А может – наоборот!
Безбородко (сраздражением): Что значит, наоборот? Вся наша политика – за сохранение мирового порядка против либералов, масонов и революции. У нас в военном бюджете половина средств нынче на строительство флота для итальянского похода назначено. Что ж, прикажете все это похерить? Выкрасить и выбросить?! А кто казне деньги вернет?!
Павел (небрежно): Ну раз назначено, так и плывите в Италию. Когда отплываем?
Безбородко на своем стуле чуть не подпрыгивает от негодования. Салтыков незаметно крепко берет его за руку, и канцлер чуть успокаивается.
Салтыков: Так не на чем еще отплывать. Деревья повалены, ошкурены и в штабелях. Теперь ждем, пока дерево высохнет. Через год-другой начнем строить.
Павел: То есть? Деньги из казны уже выделены, большей частью потрачены, а кораблей еще нет?! Назвать всех виновных! Что за дикая страна?! Неудивительно, что в Европах все на нас косятся. У них-то нету коррупции!
Натура. Лето. Вечер. 8 в
Почти Майсур. Порт
Сгущаются сумерки. Впрочем, от дыма пожаров это почти незаметно. Посреди залитого кровью и заваленного телами порта во главе отряда идет Артур Уэлсли. Он тела убитых рассматривает, указывая на некоторых.
Артур: Вон этот – белый! И вон тот! Ставлю соверен, что какой-нибудь якобинец! Черт, а вон те белые, судя по их одеждам, точно из Франции. Значит – враги и разбойники. Это все французские инструктора, присланы в Майсур вредить нам!
Впереди огромная толпа людей, из которой солдаты Уэлсли отбирают девиц помоложе и покрасивее. Все девицы явно европейского вида, разве что, может быть, весьма загорелые. Артур подходит к ним, по-хозяйски берет то одну за щеки, заставляя раскрывать рот, то другую. Затем своему адъютанту приказывает.
Артур: Вон ту в мою палатку, и вон ту, и вон эту. У них зубы хорошие. Не терплю, когда с виду девка красивая, а в постели дышит она на меня всякой гнилью! (Обращаясь ко всем прочим пленным:) Ну что, обезьяны?! Макаки индусские, поняли, каково это – противиться Англии?! Мы Майсур ваш еще съедим с кашей!
Дю Ли: Ах, монсиньор! Мы не Майсур! Мы жители маленькой французской колонии, живем здесь со времен мадам Помпадур. Мы любим вас и дружны с вашей Англией. Вы ошиблись… Порт Майсура на десять миль по берегу дальше! Вон там. Верните нам наши деньги!
Артур (набычась): Англия не ошибается. Ну не Майсур… Стало быть – якобинцы! А мы истребим вашу мерзкую революцию!
Дю Ли (падая на колени): Никак нет, монсеньор! Мы роялисты. Бурбоны! Пощадите нас – без средств нас всех ждут голод, болезни и смерть!
Артур (закипая): Ах, роялисты?! Бурбоны?! Те самые, что отняли у нас нашу Америку?! Повесить всех мужиков на осине… В смысле – баобабе… В общем, на чем придется. Они только что признались в своих преступлениях в нашей Америке! А баб… Всем офицерам разрешаю себе бабу выбрать. Всех прочих продать дикарям в рабство. Мне с выручки – четверть! Проверю…
Пока пленников вешают под жалобные крики и стенания француженок, Артур идет и гневно пыхтит.
Артур: Вот же хрен, пытался меня, боевого офицера, разжалобить! Сдохнут от голода и болезней… Хрена там. Повесим – и вся недолга. С этим у меня быстро. Ишь… Требовал им мои деньги отдать. А по указу все, что взято с бою, – четверть мое, а три четверти до последнего пенса – в казну! Все точно! No dishonesty, no fraud, no corruption!
Вдруг он резко останавливается, бьет себя по лбу и радостно восклицает.
Артур: Ба! Так этот же гад мне признался, что в десяти верстах отсюда Майсур! (Громко кричит.) Джентльмены, пока что не пьем и не расслабляемся. Белых баб отложить – не протухнут, нас всех ждут богатства с сокровищами!
Павильон. Лето. День. Зимний дворец. Тронная зала 9 в
Мы снова на заседании Тайного совета по борьбе с русским воровством и мздоимством.
Сперанский (зачитывая бумаги): Согласно договорам, наибольшую выгоду от продажи строевого леса получал Семен Воронцов, наш изгнанник и английский посол. А нынче он опять отбыл в Англию…
