Александр Балод – Французский иезуит в Петербурге времен императора Павла I (страница 1)
Александр Балод
Петербург времен Павла I глазами французского иезуита
Глава 1. Аббат Жоржель и ожерелье королевы
"Я буду писать одну правду, я расскажу то, что я видел, и так как я видел; моя главная цаль – дать ясное представление тем, кто живя очень далеко от России, желает иметь точные сведения о городе, ставшем одним из первых в Европе, и о дворе, влияние которого на дела континента является ныне решающим" – Жан-Франсуа Жоржель "Путешествие в Санкт-Петербург в 1799-1800 гг"
"Надобно отдать аббату справедливость в том отношении, что, не смотря на особенные условия своего личного положения, он (аббат Жоржель) беспристрастен в своих рассказах о России, за исключением разве той их части, которая касается религии" – комментарий к "Путешествию в Санкт-Петербург в 1799-1800 гг." Жана-Франсуа Жоржеля
"Королева утверждает, что у нее нет ожерелья; ювелиры уверяют, что продали его королеве; ожерелье исчезло, и слово «кража» произносится во всеуслышание рядом с именем господина де Рогана и священным именем королевы" – Александр Дюма "Ожерелье королевы"
У этой книги на самом деле два героя. Первый – это француз из Эльзаса, аббат Жан-Франсуа Жоржель, человек образованный, очень неглупый, по-житейски умудренный и наблюдательный и, к тому же, литератор хоть и не выдающийся, но и далеко не самый бездарный. Второй и главный герой – наш любимый Санкт-Петербург (аббат называет его "городом, ставшим одним из первых в Европе"), картина жизни которого на рубеже XVIII и XIX веков представлена в записках француза, который озаглавил их так, чтобы сразу же дать ответ на три главных вопроса: о чем рассказывает его книга (путешествие), куда он путешествовал (Санкт-Петербург), и когда (1799-1800 гг.). Опубликовано "Путешествие в Санкт-Петербург в 1799-1800 гг." было уже после смерти автора, в 1818 году.
Несколько слов об авторе записок. Жан-Франсуа Жоржель (1731−1813гг.) – французский священнослужитель (уроженец Эльзаса), член ордена иезуитов, аббат и доверенное лицо епископа Страсбурга; в революционную пору аббат, чтобы не стать жертвой репрессий был вынужден, как и многие деятели старого режима, отправиться в эмиграцию.
Священник, иезуит, дипломат и литератор Жоржель был человеком весьма непростым. Обращает на себя внимание тот факт, что он, в отличие от большинства французских мемуаристов (людей, не страдаюших от переизбытка скромности), не выпячивает по любому поводу свое "я" и старается если не быть, то по крайней мере выглядеть объективным и беспристрастным наблюдателем разыгрывающейся вокруг него "человеческой комедии".
"Весь мир театр, и люди в нем актеры" – но автор записок, судя по всему, предпочел сцене место в уютной ложе зрительного зала или, быть может, за кулисами представления, идущего на подмостках.
На самом деле это впечатление во многом обманчиво, потому что аббат был не только свидетелем, но и активным участником многих событий бурного восемнадцатого века, однако верный иезуитской выучке, любил создавать завесу таинственности, предпочитая откровенности иносказание, а прямоте – хитрость.
Так, Жоржель пишет, что он:
"Принял близкое участие в ведении знаменитого процесса, который я хотел бы предать забвению (тем не менее, зачем-то вспоминает его в своих записках). Несмотря на королевский титул августейших особ, возбудивших этот процесс… знаменитый обвиняемый вышел победителем из унижений заточения и уголовной процедуры и был торжественно увенчан руками справедливостию".
Что это за процесс, и о каком "знаменитом обвиняемом" идет речь? Мне почти сразу же пришло на ум прославленное Александром Дюма дело об "ожерелье королевы" – не в силу какой-то особой проницательности, а исключительно потому, что некогда я уже писал об этой истории (а точнее, некоторых ее деталях). По пути в Петербург мальтийские делегаты посетили курляндскую Митаву, (современная латышская Елгава) где нашел временное убежище брат казненного на гильотине французского короля, в будущем унаследовавший корону Франции под именем Людовика XVIII. Жоржель присутствовал на аудиенции, данной мальтийцам принцем, а потом принял участие в приеме (не путать с аудиенцией), устроенном герцогиней Ангулемской, дочерью короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Но тут неожиданно случился казус.
Жоржель пишет, что когда его представили принцессе, то он увидел явствено отразившееся на ее лице волнение; визитерам пришлось откланяться раньше времени. Чем же смутил герцогиню возрастной и, вне всякого сомнения, хорошо воспитанный аббат?
"Я пришел к тому заключению, что мое присутствие напомнило ей процесс, в котором я принимал ближайшее участие; счастливый исход этого процесса для высокопоставленного обвиняемого очень задел ее мать королеву, которая считая себя оскорбленной, заставила короля выступить обвинителем. Если бы я мог это предвидеть, я из уважения воздержался бы от появления на аудиенции" (все-таки речь шла об аудиенции, а не оприеме?).
Как пишут в детективных романах, мое подозрение перешло в уверенность. Речь, конечно же, шла о знаменитом уголовном процессе, случившемся незадолго до Великой французской революции, который Александр Дюма вольно пересказал в своем романе "Ожерелье королевы". Один из знатнейших людей Франции, кардинал Луи де Роган, был обвинен в мошенничестве и арестован. Его обвиняли в присвоении бриллиантового ожерелья громадной стоимости, которое он якобы покупал для королевы, и не расплатился за него перед ювелирами. Ожерелье было, по сути, взяткой, которая даровала кардиналу надежды на то, что испытывавшая к нему антипатию Мария-Антуанетта сменит гнев на милость и поможет де Рогану занять высокий государственный пост (было хорошо известно, что королева являлась сторонницей девиза "бриллианты – лучшие друзья девушек").
Почему кардинал поверил в то, что королева примет его услуги? Был ли сановник откровенно глуп, или чересчур доверчив, неизвестно, но он поверил ловкой авантюристке, некоей мадам де Ламотт которая, чтобы продемонстрировать свою дружбу с королевой, устроила Рогану мнимое свидание в версальском парке с августейшей особой, которую изображала внешне похожая на нее парижская модистка.
Роган был, по сути, невиновен в краже, однако проявил неуважение к королеве, раз уж принял за чистую монету то, что она готова участвовать в такого рода темной сделке, королева же вообще никак не была замешана в этом деле, однако публика, настроенная и против монархии, и против "австриячки" не поверила, или, скорее, не захотела поверить в ее непричастность к афере, и Мария-Антуанетта стала объектом всевозможных инсинуаций, клеветы и откровенной травли.
"Никогда Ламотт не удалось бы воздвигнуть такую пирамиду лжи, если бы легкомыслие королевы не заложило фундамент, а ее дурная слава не послужила бы лесами на этой стройке....То, что мошенники, использовав ее имя, смогли эту аферу осуществить, – в этом была и осталась историческая вина королевы, – пишет в своей книге «Мария Антуанетта» Стефан Цвейг. – Через два-три года после процесса по делу о колье репутацию Марии Антуанетты уже не спасти. Она ославлена, как самая непристойная, самая развращенная, самая коварная, самая тираническая женщина Франции; продувная же бестия, клейменная Ламотт, напротив, оказывается безвинной жертвой".
В конечном итоге де Роган, которого судил парижский парламент (пребывавший в оппозиции к верховной власти), был оправдан и выпущен на свободу, и расплачиваться за все пришлось "продувной бестии" Ламотт.
"Графиня Ламотт была единогласно признана виновной и приговорена «ad omnia citra mortis» – «ко всему, за исключением смерти». Парламент уточнил: публичное наказание розгами, наложение клейма на плечо в виде буквы V, конфискация имущества и пожизненное заключение в Сальпетриер, – пишет в своей книге "Графиня Ламотт и ожерелье королевы" Марк Алданов – Кардинал Роган и граф Калиостро признаны были ни в чем не виновными и от всякой ответственности по делу освобождались. По словам аббата Жоржеля, графиня Ламотт, услышав приговор, в исступлении осыпала королеву такой бранью, что ей пришлось заткнуть рот "
Какое же участие во всем этом принимал аббат Жоржель? Судя по всему, он был одним из защитников кардинала Рогана. Симпатии к "знаменитому обвиняемому", который вышел победителем из процесса, и был "увенчан справедливостию" недвусмысленно сквозят в его словах, равно как и то обстоятельство, что дочери Марии-Антуанетты была неприятна та роль, которую он сыграл в этом деле.
Впрочем, мотивы поведения аббата можно понять. В биографической справке Жоржеля указано, что он был доверенным лицом епископа Страсбурга (иногда уточняют – викарием); между тем, князем-епископом Страсбурга как раз и был долгие годы тот самый кардинал Луи де Роган. Более того, Роган служил одно время послом Франции в столице Австро-Венгерской империи Вене, – месте, где аббат подвизался в качестве дипломата. Сложив два и два, нетрудно придти к выводу, что аббат был сотрудником Рогана, и сложно упрекать его в том, что в непростой жизненной ситуации он встал на защиту своего шефа, – человека, который оказывал ему свое высокое покровительство. Автор комментария к малоизвестному роману А. Дюма «Волонтёр девяносто второго года» даже утверждает, что аббат "был замешан вместе со своим шефом в аферу с похищением ожерелья Марии Антуанетты и арестован, но оправдался (вообще-то "был арестован, но оправдалс" не Жоржель, а кардинал), но это суждение выглядит чересчур легковесным.