Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 58)
Спустя три недели после Освенцима соседняя танковая дивизия Красной Армии, совершив стремительный обходной маневр, освободила концентрационный лагерь Бухенвальд под Веймаром. Я прибыл туда на следующий день, привезя с собой свою «свиту» из западных корреспондентов.
Среди них выделялся Боб — высокий, широкоплечий журналист из Техаса, работавший на крупное чикагское издание. Он прошел с американской пехотой Северную Африку, высаживался на Сицилии, видел кровь и оторванные конечности. Боб носил потертую кожаную куртку, постоянно жевал незажженную сигару и считал себя человеком, которого на этой войне уже ничем не удивить. До Освенцима он часто спорил с нашими замполитами о гуманизме и правилах ведения войны. После Освенцима он замолчал, но в его глазах все еще читалась надежда, что лагерь в Польше был чудовищным, но единичным исключением. Бухенвальд добил его веру в человечество.
Мы шли по территории лагеря. Здесь не было таких колоссальных фабрик смерти, как в Биркенау, но методичность и педантичность, с которой немцы выстроили этот ад, пугала не меньше. Группа журналистов разбрелась по секторам в сопровождении наших офицеров. Я стоял у административного здания, разговаривая с командиром освободившей лагерь дивизии, когда увидел Боба.
Техасец медленно, словно во сне, как сомнамбула, вышел из приземистого кирпичного здания с широкими окнами, над которым висела аккуратная немецкая табличка. Переводчик ранее сказал мне, что там располагался цех по пошиву кожгалантереи. Боб двигался как механическая кукла. Его лицо, обычно румяное и обветренное, приобрело цвет грязного пепла. Незажженная сигара выпала из приоткрытого рта. Я шагнул к нему, намереваясь спросить, что случилось, но не успел.
Прямо перед административным зданием, на утоптанной площадке, сидели на корточках около тридцати пленных эсэсовцев из охраны лагеря. Их охранял молодой советский сержант с автоматом ППС-43 на груди. Немцы испуганно переговаривались, с ужасом косясь на проходящих мимо изможденных узников. Боб прошел мимо меня, даже не заметив генеральских погон. Он подошел вплотную к молодому сержанту. Американец был на голову выше и вдвое шире нашего бойца. Резким, неуловимым движением, выдававшим немалый боевой опыт, техасец рванул ремень автомата.
Сержант охнул от неожиданности, когда тяжелый пистолет-пулемет Судаева оказался в руках иностранца. Боец дернулся было отнять оружие, но я поднял руку, останавливая его. Я смотрел в глаза американца и видел там абсолютно пустую, выжженную черную бездну. Боб не произнес ни слова. Он повернулся к сидящим на земле эсэсовцам, передернул затвор, упер приклад в бедро и нажал на спуск.
—
Сухой, трескучий лай ППС разорвал тишину лагеря. Техасец водил стволом из стороны в сторону, поливая пленных свинцом в упор. Гильзы звонко сыпались на брусчатку. Эсэсовцы кричали, падали друг на друга, сучили ногами в лужах собственной крови. Оружие замолкло, когда рожок полностью опустел, затвор сухо щелкнул. Американец еще секунду стоял неподвижно. Затем его пальцы разжались. Автомат со звоном упал на камни. Боб тяжело осел на землю прямо рядом с убитыми, закрыл лицо огромными руками и зарыдал. Это были страшные, надрывные, мужские рыдания, от которых содрогались его широкие плечи. На звук стрельбы со всех ног бежали наши патрули, щелкая затворами винтовок. Прибежали и другие иностранные журналисты. Я подошел к плачущему Бобу.
— Что там, Боб? — тихо спросил один из английских репортеров, с ужасом глядя на гору трупов охраны и на своего американского коллегу.
Боб отнял руки от лица. Его колотило.
— Там… цех, — выдавил он, указывая трясущимся пальцем на кирпичное здание. — Перчатки. Абажуры для ламп. Сумочки. Я сначала не понял… Думал, свиная кожа, тонкой выделки. А потом увидел на разделочном столе кусок… еще не раскроенный. Там…
Его голос сорвался на хрип. — Там сосок. Крошечный. Кожа шестилетнего ребенка. Они делали перчатки из детской кожи…
Над площадкой повисла гробовая тишина. Англичанин побледнел и отшатнулся, зажимая рот рукой. Молодой сержант, у которого Боб забрал автомат, побелел и перекрестился дрожащей рукой. К нам подбежал дежурный офицер комендатуры, сжимая в руке пистолет ТТ. Он оценил картину: мертвые немцы, плачущий иностранный корреспондент, брошенный автомат.
— Товарищ гвардии генерал-майор! Что здесь произошло? ЧП! Иностранец расстрелял военнопленных! — офицер готов был немедленно арестовать американца.
Я медленно наклонился, поднял ППС и протянул его сержанту. Затем повернулся к дежурному офицеру и спокойно, так, чтобы слышали все журналисты и переводчики, произнес:
— Никакого ЧП, старший лейтенант. Группа военнопленных войск СС предприняла попытку массового побега и нападения на конвой. Наш американский союзник, мистер Робертсон, проявил невероятное мужество. Рискуя жизнью, он выхватил оружие у раненого конвоира и в одиночку предотвратил побег, уничтожив фанатичных нацистов. Предлагаю представить мистера Робертсона к советской медали «За отвагу». Вы все поняли, старший лейтенант?
Офицер комендатуры посмотрел на меня, затем на кирпичное здание цеха, перевел взгляд на всхлипывающего американца и медленно убрал ТТ в кобуру.
— Так точно, товарищ гвардии генерал-майор. Попытка побега. Уничтожены при попытке к бегству благодаря героизму союзника.
Я подошел к Бобу, взял его под локоть и рывком поднял на ноги. — Идемте, мистер Робертсон, — негромко сказал я ему по-английски. — Вам надо выпить водки. Много водки. А потом вы напишете об этом статью. И пусть в вашем Техасе узнают, с кем мы воюем.
Он кивнул, глядя на меня совершенно другими глазами. Иллюзии западного мира умерли здесь, на брусчатке Бухенвальда, под треск советского автомата в руках американского журналиста. И я понимал, что теперь у нас не будет проблем с общественным мнением в штабах союзников, когда наши танки начнут стирать Берлин в пыль.
Москва. Кремль. Кабинет Верховного Главнокомандующего. Конец февраля 1945 года.
Иосиф Виссарионович неспешно раскуривал трубку, стоя у длинного стола, заваленного иностранными газетами. Заголовки, набранные крупным, кричащим шрифтом, пестрели на английском, французском и шведском языках. Рядом лежали аккуратные стопки переводов, подготовленные ведомством Молотова. В кабинете присутствовали сам нарком иностранных дел Вячеслав Молотов и маршал Жуков.
— Вы читали статью этого техасца в «Чикаго Трибьюн», Вячеслав Михайлович? — Сталин выпустил густое облако дыма и взял в руки газету с огромной фотографией печей Бухенвальда на первой полосе. — Пишет очень эмоционально. И очень… полезно для нас.
— Читал, товарищ Сталин, — кивнул Молотов, поправляя пенсне. — Эффект от публикаций превзошел все ожидания. В Лондоне и Вашингтоне сейчас настоящая буря. Общественное мнение, которое еще месяц назад относилось к нам с некоторой долей настороженности, теперь требует стереть Германию с лица земли. Любые антисоветские публикации в их прессе сейчас воспринимаются в штыки самими читателями.
Сталин усмехнулся в усы и перевел взгляд на Жукова.
— Вот видите, Георгий Константинович. Один американский корреспондент с автоматом Судаева в руках порой может сделать для нашей коалиции больше, чем целый дипломатический корпус. Генерал Ковалёв оказался не только хорошим танкистом, но и тонким политиком. Он не просто сохранил жизнь этому техасцу, спас от трибунала, но и сделал его самым ярым нашим союзником в американской прессе.
— Ковалёв вообще мыслит нестандартно, товарищ Сталин, — подтвердил Жуков. — Его дивизия сейчас перегруппировывается для броска на Одер. Немцы боятся их до одури, как только видят медвежью голову, то бегут без оглядки.
— Пусть боятся. Это полезно, — Верховный положил газету на стол и прошелся по кабинету. — Этот информационный удар лишил наших так называемых партнеров поля для маневра. Теперь они не смогут играть с нами в политические игры за спиной, пока их избиратели читают про перчатки из человеческой кожи, да ещё и из детской. Передайте Ковалёву мою личную благодарность. И пусть готовит своих «Медведей» к Берлину.
Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет. Несколько дней спустя.
Президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт выглядел уставшим. Болезнь брала свое, серые тени залегли под глазами, но его ум оставался таким же острым и безжалостным. Напротив его инвалидного кресла, в глубоком кожаном кресле сидел Аллен Даллес — резидент Управления стратегических служб (УСС) США в Европе, специально прибывший из Берна с секретным докладом.
— Господин президент, — голос Даллеса был тихим и вкрадчивым, как у опытного адвоката. — Мои контакты с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом показывают, что часть немецкой элиты готова к капитуляции на Западном фронте. Они предлагают сепаратный мир. Если мы согласимся, мы сможем сохранить часть немецкой армии и государственного аппарата как буфер против надвигающейся большевистской угрозы. Русские рвутся к Берлину слишком быстро. Мы должны думать о послевоенном мироустройстве…
Рузвельт, до этого сидевший с закрытыми глазами, резко поднял руку, обрывая главу разведки.
Президент с усилием сдвинул в сторону папку с секретными докладами Даллеса, под которой обнаружилась свежая стопка утренних газет. На самом верху лежал номер с разгромной статьей Боба Робертсона из Бухенвальда.