Александр Айзенберг – Командир КВ (страница 59)

— Вы читали это, Аллен? — хрипло спросил Рузвельт, постучав узловатым пальцем по фотографии гор детской обуви.

— Господин президент, пресса склонна к преувеличениям в погоне за сенсацией. Эмоции не должны диктовать нам геополитические…

— Замолчите, Аллен, — тихо, но с такой яростью произнес Рузвельт, что Даллес осекся. — Это не преувеличение. Мои военные советники уже подтвердили подлинность этих материалов. Русские пустили туда наших журналистов, и теперь вся Америка читает о том, как из детей делают абажуры для ламп.

Рузвельт откинулся на спинку кресла, тяжело дыша.

— Вы рассуждаете о буферах, о политике и большевистской угрозе, Даллес. А я рассуждаю о миллионах американских избирателей. Они читают это за завтраком. Мои конгрессмены читают это. Вы предлагаете мне подписать сепаратный мир с теми, кто управляет фабриками смерти? Вы предлагаете мне пожать руку эсэсовцам, о которых пишет Робертсон?

Даллес попытался сохранить бесстрастное выражение лица, но в его глазах мелькнуло понимание того, что его блестящая многоходовая операция рушится.

— Если я хотя бы заикнусь о переговорах с Берлином в обход Сталина после этих публикаций, — продолжил президент США, — меня просто вынесут из Белого дома. Меня назовут пособником дьявола. Американский народ сейчас готов голыми руками рвать немцев вместе с русскими. Любого, кто только заикнётся о сепаратном мире с немцами сразу линчуют. У русских есть одна поговорка — Коней на переправе не меняют, так что мы пойдем до конца, у нас просто не осталось другого выхода.

Рузвельт сгреб папку Даллеса и небрежно бросил ее обратно разведчику.

— Операция отменяется, Аллен. Прекратите все секретные контакты с Вольфом и прочими немецкими эмиссарами. Никакого сепаратного мира не будет. Только безоговорочная капитуляция Германии на всех фронтах. Дядюшка Джо запустив в концлагеря западных журналистов подложил нам огромную свинью. Свободны.

Когда дверь за главой УСС закрылась, Рузвельт снова перевел взгляд на газетную полосу. Он не знал имени того советского генерала, который догадался привезти американских репортеров на пепелище лагерей смерти, но как политик, не мог не признать: этот русский переиграл западную дипломатию одним гениальным, бьющим наотмашь ходом.

Глава 21

Март сорок пятого дышал в лицо гнилым, сырым ветром, приносящим с запада запах близкой победы и гари. Информационная бомба, взорванная нами в Освенциме и Бухенвальде, полностью выжгла у союзников почву для закулисных маневров с сепаратным миром. Геополитические игры Даллеса в Швейцарии рассыпались прахом — американские и английские солдаты на Западном фронте теперь рвали немцев с яростью, подогретой репортажами Робертсона и других журналистов, бывших в лагерях смерти. Для нас это означало главное: Германия осталась один на один со своей судьбой. Сепаратного мира не будет, только безоговорочная капитуляция.

1-я гвардейская танковая дивизия особого назначения, пройдя маршем сквозь дымящиеся руины Померании, вышла к Одеру в районе Кюстрина. Это был последний крупный рубеж перед Берлином — до логова фашистской гадины оставалось всего каких-то семьдесят километров. Я сидел на складном стуле внутри КШМ, устало потирая переносицу. На столе лежали свежие разведсводки фронта. Настроение было рабочим, но тревожным. В кузов машины, впустив струю холодного воздуха, поднялись Одинцов и Свиридов. За время Висло-Одерской операции мои майоры заматерели еще сильнее. Свиридов после Бухенвальда окончательно растерял свою былую партизанскую веселость — взгляд его стал сухим, жестким, а на висках проступила отчетливая седина.

— Присаживайтесь, гвардейцы, — я кивнул на скамью. — Рокоссовский передал директиву Ставки. Времени на раскачку нет. Нам приказано занять позиции на Кюстринском плацдарме и готовиться к генеральному наступлению. Будем пробивать Зееловские высоты.

Одинцов хмуро посмотрел на карту.

— Игорь Сергеевич, весна берет свое. Пойма Одера превратилась в сплошное болото. Чернозем раскис так, что пехота по колено тонет. А у меня в полку — тридцать тяжелых ИС-2. Машины — боги войны, спору нет, лоб «Пантеры» с полутора километров вскрывают, как жестянку. Но вес… На таких грунтах они просто сядут по самые днища. Стоит сойти с грейдера — и привет тягачи, вытягивайте меня.

— Знаю, Илья, немцы тоже это знают. Наступать по раскисшей пойме тяжелыми танками — это безумие. Именно поэтому их оборона на Зееловских высотах выстроена с расчетом на то, что мы полезем по узким дорогам, где они нас запрут завалами и расстреляют в упор из противотанковых орудий и фаустпатронов.

Я поднялся и ткнул карандашом в узкую полосу поймы севернее Кюстрина. — Свиридов, твои Т-43 легче, торсионная подвеска и широкие гусеницы дают им преимущество. Но даже для них это будет адская работа. Поэтому тактика меняется. Никаких танковых клиньев на марше. Мы пойдем в бой ночью.

Майоры удивленно переглянулись.

— Ночью, Батя? — подал голос Свиридов. — В темноте, по грязи? Механики посшибают всё, что можно, а наводчики вообще ничего не увидят. У фрицев же каждый метр пристрелян.

Я хищно улыбнулся, вспоминая один из самых знаменитых приемов Жукова из своей «прошлой» истории, который здесь еще никто не применял.

— Не посшибают. Потому что мы их ослепим. На левом берегу Одера, прямо за нашими позициями, мы тайно развернем два дивизиона мощных зенитных прожекторов Переславского лагеря. Больше сотни штук. В момент атаки мы врубим их одновременно, направив лучи прямо в глаза немецким наблюдателям и артиллеристам на высотах.

В КШМ повисла тишина. Одинцов первым оценил масштаб задумки, его тяжелая челюсть удивленно отвисла. — Мать твоя… — выдохнул он. — Они же ослепнут к чертям! В темноте такая световая стена… У них вся оптика выгорит, а наши танки будут видеть дорогу как днем!

— Именно, — кивнул я. — Мы превратим ночь в день для наших парней и в кромешный кошмар для немцев. Пехота Свиридова на бронетранспортерах идет первой волной под прикрытием прожекторов, вскрывает передовые траншеи. Т-43 обеспечивают огневую поддержку. Одинцов, твой тяжелый полк двигается следом по заранее настилаемым саперами гатям и бьет по дотам прямой наводкой. Наша задача — проломить Зееловский рубеж за одни сутки, пока они не опомнились.

Я подошел к выходу из КШМ и откинул брезентовый полог, глядя на темные, бурлящие воды Одера. На том берегу, в темноте, затаился раненый, но оттого еще более опасный враг. Берлин готовился к обороне с отчаянием обреченного. По дорогам поползли отряды фольксштурма — старики и дети с фаустпатронами, накачанные геббельсовской пропагандой об «азиатских ордах» пришедших мстить.

Но жалости у моих парней больше не осталось. Пепел Освенцима и Бухенвальда стучал в сердца каждого гвардейца дивизии. Мы пришли сюда не договариваться. Мы пришли добивать.

— Идите к людям, командиры, — тихо произнес я, не оборачиваясь. — Проверьте каждый трак, каждый пулеметный диск. Скоро Одер закипит. И этот прилив смоет Третий рейх в помойную яму истории.

Шестнадцатое апреля 1945 года. Три часа ночи.

Воздух над Одером был густым, влажным и холодным. Я стоял на небольшом возвышении рядом со своей КШМ, до боли вглядываясь в непроглядную тьму на западном берегу. Там, в нескольких километрах впереди, возвышались Зееловские высоты — крутые, изрытые траншеями холмы, превращенные немецкими инженерами в неприступную крепость. Справа от меня застыл маршал Рокоссовский. Командующий фронтом лично прибыл на передовой КП моей дивизии, чтобы наблюдать за реализацией моего безумного, по меркам классической тактики, плана.

— Время, Игорь Сергеевич, — тихо произнес маршал, сверяясь со светящимся циферблатом трофейных часов.

Я кивнул связисту, державшему в руке ракетницу. В небо со свистом ушла красная ракета, оставляя за собой дымный шлейф.

И тут же ночь перестала существовать. Тысячи орудий, минометов и тяжелых гаубиц рявкнули одновременно. За нашими спинами небо окрасилось в багровый цвет от слитных залпов гвардейских реактивных минометов. Снаряды с жутким, скрежещущим воем неслись над нашими головами, обрушиваясь на немецкие позиции. Зееловские высоты превратились в сплошной, кипящий вулкан из огня, поднятой в воздух земли и бетона. Ударная волна била по барабанным перепонкам даже здесь, в тылу.

Артподготовка длилась ровно тридцать минут. Немцы на высотах вжались в дно своих бетонных дотов и глубоких укрытий, ожидая, когда огневой шквал стихнет, чтобы привычно занять позиции у пулеметов и противотанковых пушек в ожидании нашей пехоты. Едва смолк гул последнего разрыва, я схватил микрофон рации.

— «Прометей»! Давай свет! «Медведи» — вперед!

Сзади нас, вдоль всей линии фронта дивизии, раздался щелчок рубильников, запитанных от десятков мобильных генераторов. И в ту же секунду сто сорок зенитных прожекторов ударили своими лучами прямо в сторону немецких позиций.

Эффект превзошел все мои ожидания. Гигантские столбы ослепительно-белого света прорезали предрассветный туман и пыль от разрывов. Они уперлись прямо в склоны Зееловских высот. Для немецких артиллеристов и пулеметчиков, только что выбравшихся из темных бункеров, этот свет стал физическим ударом. Стена в сто миллионов свечей выжгла им сетчатку. В немецком радиоэфире, который слушали наши радисты, началась паника — они кричали, что русские применили какое-то новое, дьявольское оружие. Под прикрытием этого светового щита и с собственными включенными фарами, дивизия рванулась в атаку. Первыми, разбрызгивая грязь широкими гусеницами, пошли Т-43 Свиридова. За ними, ревя моторами, неслись американские бронетранспортеры М3 с десантом. В лучах прожекторов наша техника казалась немцам гигантскими черными тенями, стремительно растущими в размерах. Немцы открыли огонь, но стреляли вслепую. Их снаряды уходили в молоко, вспахивая пустую землю. Фаустники, сидевшие в передовых траншеях, физически не могли прицелиться — свет бил им прямо в глаза, заставляя жмуриться и стрелять наугад.