Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. V (страница 28)

Масонская жизнь во Франции была нарушена революционным периодом. В символике Французской революции присутствовало немало знаков масонства (ватерпас, око в треугольнике, арка) и даже сама трехцветная кокарда, придуманная масоном Лафайетом, указывает на масонские цвета (голубой цвет – это первые три степени, красный – степени с четвертой по восемнадцатую, а белый – с тридцать первой по тридцать третью в ложах «шотландского образца»). Многие крупные революционные деятели принадлежали к масонским ложам. В их числе Робеспьер, Дантон, Мирабо, Бриссо и другие. Но к масонам принадлежали не только революционеры, а, например, многие роялисты, а также сам король Людовик XVI и его ближайшие родственники – граф Прованский (будущий Людовик XVIII) и граф Артуа (впоследствии король Карл X).

Революционный период Франции отразился на самой деятельности масонских лож. На начальном этапе члены всех лож принимали активное участие в раздувании революционных событий. Но затем ситуация меняется, к власти приходит реакционеры – якобинцы. В это время деятельность лож фактически останавливается: ложи как будто погружаются в оцепенение, засыпают. Немногие ложе были способны существовать в такое напряженное время, занимаясь лишь сбором пожертвований на военное обмундирование. На эшафоте гибнет главный управляющий ложами – герцог Филипп Орлеанский (Эгалите, что озн. равенство), погибает часть членов Великого Востока. В послереволюционное время уцелевшим ложам удается сохранить верность католической церкви, однако новые порядки в стране вынуждают их заменить масонские праздники, выбросить названия святых и принять название «Республиканских лож Франции».

Масоны способствовали началу революционных событий во Франции, хотя, конечно, не могли быть основополагающей этого движения, точнее сказать, они стали ее интеллектуальной критической массой. Впоследствии они разошлись, «вольные каменщика» были как на стороне крайних революционеров, так и на стороне умеренных революционеров, ставших т. н. контрреволюционерами. Но господствующей мыслью среди тех и других оставалась идея проведения конституционной реформы, которая преградила бы путь сословному ущемлению, насилию. На крайних позициях стояли лишь немногие масоны, такие как Дантон и Марат, с одной стороны, и Местр и Тассен (последний был одним из руководителей Великого Востока Франции) – с другой. Существует прямая связь между распространениями масонских идеалов и Французской революцией 1789 г. С одной стороны, общество на христианском фундаменте культурно созрело в понимании существующих общественных перекосов и желания освободиться от этого состояния, с другой, либеральная культура мистицизма, проповедавшая гуманизм бога Разума, порывала связи народа с Богом, подтормаживала умственные способности системы, ставила препятствия проведения реформ мирным способом, накаляла взаимное упорство с последующим столкновением всех сторон, ставшие уже в ходе революции политически противоположными. Роль масон оказалась больше не в самом революционном движении Франции, а в том, что они стали т. н. лакмусовым проявителем – показания духовного состояния общества, и оно оказалось не на высоте, соответственно, не на высоте оказалась связь народа с Богом, соответственно, перекосы в управлении страной, взаимное упорство и т.д. Высокая культура революционеров идеологов превратилась в злобное выискивание и уничтожения всех т. н. врагов революции, гуманистов умерено приверженных к идеям «достижения царства Астреи», и только благодаря исторически сложившийся связи с Богом, и достижения умственного уровня развития, французское общество смогло выйти из вхождения его в штопор страстей, быстро пройти период «короткого замыкания» системы.

В России первым масонами, по преданию, первым российским масоном был царь Пётр Великий, который в 1699 г., во время пребывания в Англии с Великим Посольством, принял посвящение от самого Кристофера Рена. Основатель английского масонства, будто бы посвятил его в таинства ордена; мастером стула в основанной Петром ложе был Лефорт, Гордон – первым, а сам царь вторым надзирателем. Предание это, лишённое какой бы то ни было документальной основы, находит себе лишь косвенное подтверждение в том высоком уважении, которым имя Петра пользовалось среди русских братьев XVIII в., распевавших на своих собраниях известную «Песнь Петру Великому» Державина; оно показывает только, что русские масоны сознательно или бессознательно связывали с масонскими идеями преобразовательную деятельность Петра, «которая была в России таким же нововведением в смысле цивилизации, каким масоны должны были считать и свое братство, и которая имела ту же глубоко патриотическую тенденцию, какую они несомненно приписывали и своему собственному делу»140.

Первое достоверное известие о масонства в России относится к 1731 г., когда, как гласит официальный английский источник, гроссмейстер Великой Лондонской ложи лорд Ловель назначил капитана Джона Филипса провинциальным «великим мастером для всей России». Однако трудно назвать масонство этого периода российским, поскольку Филипс распространял орденское учение лишь в тесном кругу своих единомышленников, переселившихся в Россию.

В 1740 г. английская Великая ложа назначила нового гроссмейстера для России в лице генерала русской службы Джеймса (Якова) Кейта. К этому времени следует отнести и первые случаи вступления русских людей в масонский союз: недаром русские братья считали именно Кейта основателем масонства в России. Известно, что в те годы в масонстве состояли граф Головин, а также графы Захар и Иван Чернышевы. Позднее в него вступили Роман Воронцов (отец Елизаветы – фаворитки Петра III и Екатерины, известная под именем княжны Дашковой, сподвижницы Екатерины II), Голицыны, Трубецкой, а также А.П. Сумароков, будущие историки князь Щербатов и Болтин и др.

Однако в то время ложи не могли привлечь в свои ряды сколько-нибудь большого числа русских людей, ибо общество было почти лишено идейных интересов и видело в масонстве лишь модную заграничную забаву. Свидетельством этому является вступление в ложу известного впоследствии масона Ивана Порфирьевича Елагина, который прошел посвящение единственно из любопытства и тщеславия, искавший «друзей, могущих споспешествовать его счастью».

В конце царствования императрицы Елизаветы в наиболее образованном слое русского общества начинает проявляться интерес к этой либеральной и, вместе с тем, таинственной организации. Но этот период существования масонства в России характеризуется отсутствием какой бы то ни было национальной окраски: это была лишь мода, притом сравнительно мало распространенная, «игрушкой для праздных умов», по выражению Елагина, и лишь в самом конце этого периода замечаются признаки некоторой связи между масонством и смутно поднимающимися в лучшей части общества идеалистическими потребностями.

Кратковременное царствование Петра III, хотя и было весьма благоприятным для распространения масонства, не могло еще, однако, дать надлежащей почвы для широкого развития масонских идей в русском обществе. Новый император, благоговевший перед Фридрихом, в подражание ему оказывал явное покровительство «вольному каменщичеству»: он даже подарил дом ложе «Постоянства» в Санкт-Петербурге и, по преданию, сам руководил масонскими работами в Ораниенбауме.

Следующим, мощным толчком к развитию интеллигентской мистико-либеральной мысли послужило начало царствование императрицы Екатерины II. Сама императрица придерживалась вольтерьянства, либерального по духу. Но либерализм обоих течений расходился в точке зрения отношения к сословности общества. По социальным воззрениям Вольтер – сторонник неравенства. По его мнению, общество должно делиться на «образованных и богатых» и на тех, кто «ничего не имея», «обязан на них работать» или их «забавлять», поэтому трудящимся незачем давать образование»: «если народ начнет рассуждать, все погибло»141 (из писем Вольтера). Это точка зрения Вольтера никак не могла совместиться с абсолютно либеральным учением масонства, поскольку сама основа этой организации находилась именно в тех низах, каменщиках-строителях, которые, по мнению философа, должны были лишь обслуживать высшее общество (сам Вольтер незадолго до смерти вступил в парижскую масонскую ложу).

Вольтерьянство и масонство сразу противопоставились друг другу. Но зачаткам русской интеллигенции оказалась более близка тайная и в то же время либеральная мистичность масонства, и ее абсолютное либеральное ко всем слоям общества отношение. Именно с этого момента масонство в России перестает быть иноземной диковиной, обогащается духом просыпающегося национального (мистического) самосознания и поэтому может быть с уверенностью назвать его первым идеалистическим течением русской общественной мысли.

 Н. Бердяева в работе «Русская идея» пишет, что «масонство было у нас в XVIII веке единственным духовно-общественным движением, значение его было огромно… Лучшие русские люди были масонами. Первоначальная русская литература имела связь с масонством. Масонство было первой свободной самоорганизацией общества в России, только оно и не было навязано сверху властью»142. По убеждению русского философа, именно «в масонстве произошла формация русской культурной души, оно давало аскетическую дисциплину души, оно вырабатывало нравственный идеал личности. Православие было, конечно, более глубоким влиянием на души русских людей, но в масонстве образовались культурные души петровской эпохи и противопоставлялись деспотизму власти и обскурантизму… В масонской атмосфере происходило духовное пробуждение…»143