Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. III (страница 9)
Вскоре Иринарха пришел навестить его друг, известный московский юродивый, Иоанн Большой Колпак. Он посоветовал затворнику сделать сто медных крестов, каждый в четверть фунта (фунт – 0,4 кг) весом. Иринарх ответил, что не знает, где достать столько меди. Иоанн же его успокоил, пророчески говоря: «Даст тебе Господь Бог коня. Никто не сможет на том коне сесть, ни ездить, кроме одного тебя. Твоему коню очень будут дивиться даже и иноплеменные. Господь назначил тебе быть наставником и учителем. И от пьянства весь мир отвадить… За это беззаконное пьянство наведет Господь на нашу землю иноплеменных. Но и они тебя прославят паче верных»79. Через несколько дней после этого один посадский человек неожиданно принес Иринарху большой медный крест, из которого затворник смог вылить сто крестов. Затем другой посадский человек принес ему железную палицу-дубинку, около трех фунтов веса. Иринарх стал употреблять ее аналогично против лености тела и невидимых бесов.
Скоро число крестов увеличилось до 142, а после шестилетних трудов на трех саженях цепи, обвивавших его тело, старец прибавил еще три сажени, затем, по прошествии следующих шести лет, опять три «полученные от некоего брата, также трудившегося в железе» – сообщает И.Е. Забелин, так что к 1611 г. длина всей цепи составила уже 9 сажень. В 1611 г. Иринарх прибавил сразу одиннадцать саженей и постоянно пребывал обвитый двадцатисаженной цепью.
Но это было далеко не все. «После старца, – говорит И.Е. Забелин, – осталось его "праведных трудов", кроме ужица, кроме 142 крестов и железной палицы, еще семеры вериги, пленные или нагрудные, путо шейное, путо ножныя, связни поясные в пуд тяготы, восемнадцать оковцев медных и железных, для рук и перстов; камень в 11 фунтов весу, скрепленный железными обручами и с кольцом, тоже для рук; железный обруч для головы; кнут из железной цепи для тела. Во всех сохранившихся и доселе праведных трудах затворника находятся весу около 10 пудов»80.
Старец неустанно подвизался в этих «трудах» более тридцати лет, не давая покоя и своим рукам: он вязал для братии одежды из волоса и делал клобуки (колпак, шапка); сам же носил сорочку из свиного волоса. Он также шил платья для нищих, помогал им, чем мог, и, сидя в своем «крепком затворе» следил за грозными событиями, потрясавшими его Родину. «Мимо старца, – говорит И.Е. Забелин, – прославившегося своими подвигами-трудами, конечно ни пеший не прохаживал, ни конный не проезживал. Все приходили к нему благословиться на путь и на подвиг и побеседовать об общем горе, облегчить сердце и душу упованием на Божий Промысел»81.
Весь этот народный подъем, который православные историки назвали религиозным, на самом деле был далёк от религиозности, псевдорелигиозным, не говоря уже о так называемых «стяжателях подвигов», которые в своей массе даже не были знакомы со Священным Писанием, и что от них хочет Бог, но зато чуть ли не напрямую общались с «Господом» и получали от «Него» различные знамения, – нетрудно представить, в контакт с каким Богом или духами они входили… Очень скоро, буквально с выбором нового царя, вся эта «религиозность» превратиться в иную область жизни, не касающуюся настоящих будничных забот людей, в пыль, от дуновении новых идей которая в следующих поколениях развеется исчезнувшими миражами.
Другим крепким оплотом русских людей была обитель «Живоначальной Троицы преподобного» Сергия. Ее архимандритом тогда был Дионисий, являвшийся уроженцем города Ржева и именовавшийся в миру Давидом. Первоначально, в церкви он занимал священное положение, но скоро овдовел и постригся в Старицком Богородичном монастыре.
Назначенный игуменом Троице-Сергиевой лавры, Дионисий вступил в управление монастырем в то время, когда Москва была разорена и в ее окрестностях злодействовали остатки отряда Сапеги и казаки. Видя человеческую нужду, архимандрит обратил обитель в странноприимный дом и больницу. Он призвал келаря, казначея и всю братию, объявив им, что надо всеми силами помогать людям, ищущим приюта.
Затем началась кипучая деятельность: в обители и ее селах стали строить дома и избы для раненных и странников; больных лечили, и умирающим давали последнее напутствие; монастырские работники ездили по окрестностям и подбирали раненных и умирающих; женщины, приютившиеся в монастыре, неустанно шили и мыли белье живым и саваны покойникам. В то же время в келье архимандрита сидели «борзые писцы» (скорописцы), которые писали увещевательные грамоты по городам и селам, призывая всех к очищению Земли от Литовских и Польских людей.
Не сидел молча в своем заточении и патриарх Гермоген. Когда 4 августа 1611 г. Ян Сапега подошел к Москве и, разбив казацкие отряды, открыл себе дорогу в Кремль для снабжения продовольствием Гонсевского, этим воспользовались и нижегородские «бесстрашные люди». Они пришли к патриарху в тюрьму, на Rирилловское подворье, где патриарх одному из них, Роде Моисееву, дал грамоту. «Благословение Архимандритам, игуменам, и протопопам и всему святому собору, и воеводам, и дьякам, и дворянам, и детем боярским и всему миру. От Патриарха Ермогена Московскаго и всея Русии мир вам и прощение и разрешение. Да писати бы вам из Нижняго в Казань к Митрополиту Ефрему, чтоб Митрополит писал в полки к боярам учительную грамоту, да и Казанскому войску, чтоб они стояли крепко в вере, и боярам бы говорили и натамасье [атаманье] безстрашное, чтоб они отнюдь на Царство проклятаго Маринки паньша сына, не благославлю: и на Вологду ко властем пишитеж, также бы писали в полки: да и к Рязанскому [архиепископу Феодориту] пишите тож, чтоб в полки также писал к боярам учительную грамоту, чтоб уняли грабеж, корчму [пьянство, блуд], имелиб чистоту душевную и братство и промышлялиб, как реклись души свои положити за Пречистой дом и за чудотворцев и за веру, так бы и совершили; да и во все города пишите, чтоб из городов писали в полки к боярам и натамасье, что отнюдь Маринки на Царство не надобеть: проклят от святаго собору и от нас. Да те бы вам грамоты с городов собрати к себе в Нижний Новгород, да прислати в полки к боярам натамасье; а прислати прежних же, коих есте присылали ко мне советными челобитными, безстрашных людей Свияжанина Родиона Моисеева да Ратмана Пахомова, и им бы в полкех говорити безстрашно, что проклятье [Воренок ] отнюдь не надобе; а хотя, буде и постраждете, и вам в том Бог простит и разрешит в сем веце и в будущем; а в городы, для грамот, посылати их же, а велети им говорити моим словом. А вам всем от нас благословенье и разрешенье в сем веце и в будущем, что стоите за веру неподвижно; яз я, должен за вас Бога молить»82.
Несмотря на распад первого ополчения и всеобщий разброд, тем не менее, опыт его показал, да и всем было понятно, что спасение Отечества в единстве. После убийства Ляпунова негодование против казаков охватило весьма многих земских людей, и они решили совершенно отделить свое дело от них. Так, казанцы, сообщив пермичам об убиении Прокофия писали им: «А под Москвою, господа, промышленника и поборателя по Христовой вере, который стоял за православную веру и за дом Пречистыя Богородица… Прокофья Петровича Ляпунова, казаки убили, преступя крестное целованье… И Митрополит, и мы, и всякие люди Казанскаго государства… сослалися с Нижним-Новым Городом, и со всеми городы Поволжскими… на том: что нам быти всем в совете и в соединенье, и за Московское и за Казанское государство стояти… и казаков в город не пущатиж, и стояти на том крепко до тех мест, кого нам даст Бог на Московское государство Государя; а выбрати бы нам на Московское государство Государя всею землею Российския державы; а будет, казаки учнут выбирати на Московское государство Государя, по своему изволению, одни, не сослався со всею землею, и нам того Государя на государство не хотети»83.
По приведенной переписке можно судить и о сохраненной в это время связи между городами и желании людей навести единый порядок в своем государстве. Именно в такой переломный момент, 25 августа 1611 г. «бесстрашный» Родя Мосеев доставил в Нижний Новгород последнюю грамоту патриарха, где она, разумеется, была прочтена всеми властями и разослана по городам. Прочел ее простой нижегородский посадский человек, торговец мясом – «говядарь», занимавший должность земского старосты – Кузьма Минин Сухорук. Существует свидетельство, что незадолго до этого Кузьму посетило видение: к нему явился православный святой Сергий Радонежский и велел разбудить спящих – казну собирать, ратных людей снаряжать и с ними идти на очищение Московского государства.
В начале осени Минин явился в «Земскую избу» (посад) и стал настойчиво говорить, что настало время «чинить промысел» против врагов. Слово Минина и его рассказ о видении нашло отклик у его слушателей и, по-видимому, в этой же «Земской избе», стоявшей близ церкви Николая Чудотворца, на торгу, и был написан посадскими людьми первый приговор «всего града за руками» о сборе денег «на строение ратных людей», причем сбор этот был поручен Минину, как человеку пользующемуся уважением за свою честность, за что и был выбран ими в земские старосты.
Таким образом, среди всеобщей растерянности, охватившей Московское государство после смерти П. Ляпунова и распадения Земского ополчения, нижегородские посадские люди по призыву своего земского старосты положили начало новому подъему обитателей страны для освобождения Родины.