Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. III (страница 8)

4 августа 1611 г. к Москве подошел со своим рыцарством Ян Сапега. Ему удалось нанести поражение казацко-воровской рати, обложившей столицу, и снабдить продовольствием Гонсевского, причем поляки смогли захватить в свои руки и некоторые ворота. Гонсевский уже хотел овладеть обратно всеми укреплениями Белого города, но в самом польском стане было уже полное падение внутреннего порядка: многие решили, что не стоит отнимать славу идущему им на выручку гетмана Хоткевича. Тем временем в Кремле Ян Сапега заболел и умер 4 сентября.

Хоткевич подошел к Москве 26 сентября и тоже не имел большого успеха. Он привел с собой только 2000 человек, причем разделенные на две партии: одна стояла за гетмана, другая – за смоленского воеводу Потоцкого, кроме того, против литовца Хоткевича были и все поляки. Поэтому, постояв под Москвой, с наступлением холодов он отошел к Рогачевскому монастырю, что в 20 верстах от г. Ржева, уведя с собой часть поляков из Кремля и Китай-города. Полякам же, оставшиеся в Кремле, за их примерное упорство, было выдано жалованье сокровищами из царской казны.

Пользуясь открывшимся сообщением с внешним миром, из Кремля от лица бояр было отправлено посольство к Сигизмунду, в числе которых находились М.Г. Салтыков и князь Ю.Н. Трубецкой. Это посольство высылалось взамен прежнего, Ф.И. Романова и В.В. Голицына, потому что «старые послы, как писал сам король, делали не по тому наказу, какой им был дан, ссылались с калужским Вором, с смоленскими сидельцами, с Ляпуновым и другими изменниками»71.

Бедствия России и в этом не окончились, а только увеличивались. Взявши Новгород, шведы овладели затем Ямой, Копорьем, Руссой, Ладогой, Порховым, Ивангородом, Гдовом, Тихвином и Орешком. Кроме вора Сидорки в Пскове появился и другой истинный государь Дмитрий в Астрахани, которого признало почти все нижнее Поволжье.

Наступило так называемое лихолетье. Самые распространенные публицистические жанры этого времени были «плачи» о гибели Русской земли. Никто не знал, что надо делать и чего держаться. Хищные отряды шведов, казаков, поляков, «полковника Лисовского» и других воров всюду хозяйничали самым наглым образом, встречая противодействие только со стороны «шишей», каковым именем прозывались озлобленные и разоренные крестьяне, собиравшиеся в шайки и нападавшие при удобном случае на своих грабителей.

Летописи доносят, что среди народа пошел слух, что Россия наказана Богом за свои прегрешения. Появились сообщения о различных видениях. Народ стал прислушиваться к любому наставлению церковных служителей.

В видениях народа одно из главных действующих лиц занимала «Царица Небесная». Так, после взятия Новгорода шведами инок Варлаам увидел во сне «Божью Матерь», вокруг которой стояли Новгородские архиереи, умоляя ее заступиться за Новгород и не предавать его иноземцам. «Царица Небесная» отвечала, что Господь прогневался на беззакония русских людей, а потому пусть они покаются и готовятся к смерти.

В это же время в подмосковных таборах упорно ходили слухи о неком свитке, в коем описывалось видение нижегородского обывателя Григория, к которому ночью явились два «святых» мужа, причем один из них спрашивал другого, называя его «Господи», о судьбах Московского государства, на что тот отвечал: «Аще ли не покаются и поститися не учнут, то вси погибнут и царство разоритца»72.

Рассказ об этом видении производил сильное впечатление, хотя впоследствии оказалось, что в самом Нижнем Новгороде никакого мужа Григория не было. «Нижегородцы же о том дивяхуся, откуда то взяся»73 – говорит летописец и добавляет, что он, тем не менее, заносит этот случай в летопись, «но обаче аз написах, а не мимо идох»74.

Другой случай произошел с женой Бориса мясника, простого посадского человека во Владимире, Меланич, объявившая воеводе, что сподобилась видеть «во свете несотворенном… пречудную жену», которая возвестила ей, чтобы люди постились и молились Спасителю и «Царице Небесной». Появившиеся известия о видениях принимались повсюду в России как за откровение свыше. По поводу их города вновь стали сноситься между собой и затем по всей Земле был установлен строгий трехдневный пост. «И мы к вам списав список с тех вестей Божия откровения, – писали Вычегодцы Пермичам, – послали, подклея под сею отпискою. А по совету, господа, всей земли Московского государства, во всех городах, всеми православными народы приговорили, по совету священнаго собора, архимаритов и игуменов и попов… поститись, а пищи и пития отнюдь воздержатися три дни, ни причаститися ни к чему и с малыми млекосущими младенцы: и по приговору, господа, во всех городех православные хритиане постилися, по своему изволению, от недели и до суботы, а постилися три дни в понедельник, во вторник и в среду ничего не ели, ни пили, в четверг и пятницу сухо ели»75.

На нравственный подъем (не духовный, из-за своей невежественности) народонаселения, бесспорно, влиял пример многих церковных служителей. Кроме патриарха Гермогена и митрополита Филарета стяжали известность своими подвигами во имя преданности Православию и любви к Родине: архиепископ Феоктист Тверской, удержавший свою паству в верности присяге В.И. Шуйскому, а затем замученный поляками, взявшими его в плен; Иосиф Коломенский, которого приковал к пушке полковник Лисовский; Сергий, архиепископ Смоленский, принявший смерть в польских узах и митрополит Новгородский Исидор, благословлявший в городской стене подвиг отца Аммоса, оборонявшегося на своем дворе от шведов, пока он ими не был сожжен.

Православная церковь всегда культивировала Бога как эталон угрюмости. Поэтому и в тяжелые времена Смуты о возможности другой стороне взаимоотношений с Богом у русских людей мысль не возникала, воспринимая идею аскетизма для снятия греха как должное, тем самым лишь невидимым образом включая действие мистического обожествления.

В своем мировоззрении православие (соответственно, и католичество) переврало положение Библии, где повествуется о единственном способе снятия, избавления от греха – это приход к Богу, т. е. налаживания с Ним отношений, союза, чему только способствует понимание желание Бога, принятие спасения Христа, и не более того. В Библии существует единственное место, указывающее на положительную сторону лишь умеренного ограничения – «сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста» (Марк 9:29), но никакого отношения к призыву к жесткому аскетизму оно не имеет, не говоря уже о словах самого Бога, передаваемые через пророка Исаию (58:5): «Таков ли тот пост, который Я избрал, день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу?»

Аскетизм является неотъемлемой частью православной церкви, который культивируется ею для основной части населения в определенных умеренных рамках, но как эталон, уже своим существованием идеи в виде монастырей, внутренне выдвигается требование максимума для т. н. особо призванных богом… – для выбора направления движения страны. Естественно, в тяжелые времена Смуты значение аскетизма увеличивалось и, направляемое многими «идеологами» этого движения, достигало именно этого пика. Например, сын боярина князя Ивана Бельского, Галактион Вологодский, приковал себя к стене цепью в своем затворе, которая не позволяла ему ложиться для сна. Галактион предсказал, что Вологда будет разорена поляками, которые нанесли ему столько увечий, что он умер от них через три дня.

Псковский затворник Иоанн, «что в стене жил 22 лета, ядь же его рыба, а хлеба не ел; а жил во граде якоже в пустыни в молчании великом»76, как говорит про него летописец. На берегу Синичьего озера близ Устюжны Железнопольской пребывал в подвиге Ефросин Прозорливый. Он предсказал жителям о приходе поляков и убедил их держаться против них крепко; самому же Ефросину вместе с иноком Ионою поляки разбили голову чеканом, допытываясь, где находятся церковные сокровища.

Жил в это время и старец Иринарх, затворник ростовского Борисоглебского монастыря, бывший в миру крестьянским сыном села Кондакова – Ильей. Уже в детстве он говорил матери, «как вырасту большой, постригусь в монахи, буду железа на себя носить, трудиться Богу»77. Выросши, Илья стал жить со своей матерью и заниматься торговлею, причем дело повел весьма неплохо, но затем он взял свой родительский поклонный медный крест, каковы кресты около четверти аршина (аршин – 71,12 см) величиною, ставились в переднем углу комнаты для совершения перед ними молитв и поклонов, и ушел с ним в Борисоглебский монастырь, в котором оставался до конца своих дней, приняв при пострижении имя Иринарха.

Пребывая однажды в молитве, Иринарх был осенен извещением, что ему следует жить всегда в затворе, и он сразу же это исполнил. «Первым помыслом нового затворника, – говорит И.Е. Забелин, – было создать себе особый труд, дабы не праздно и не льготно сидеть в затворе. Он сковал железное ужище, то есть цепь, длинною в три сажени [сажень – 2,1 м], обвился ею и прикрепил себя к большому деревянному стулу (толстый отрубок дерева), который, вероятно, служил и мебелью для преподобного, и добровольною тяжелою ношею при переходе с места на место»78.