Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. III (страница 6)
На другой день, в среду, чтобы не очутиться запертыми, полякам удалось поджечь Замоскворечье и тем получить возможность не быть отрезанными от внешнего мира. «Жечь город, – сообщает Маскевич, – поручено было 2000 Немцев, при отряде пеших гусар наших, с двумя хоругвями конницы… Мы зажгли в разных местах деревянную стену, построенную весьма красиво из смолистаго дерева и теса: она занялась скоро и обрушилась… Пламя охватило домы и, раздуваемое жестоким ветром, гнало Русских; а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в крепость. Уже вся столица пылала; пожар был так лют, что ночью в Кремле было светло, как в самый ясный день; а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду, как его описывают. Мы были тогда безопасны: огонь охранял нас»51.
В среду поляки бились целый день с отрядом князя Д.М. Пожарского на Лубянке, который дрался до тех пор, пока не получил несколько тяжелых ран, после чего его отвезли в Троице-Сергиеву лавру.
«В четверток, – рассказывает Маскевич, – мы снова принялись жечь город, коего третья часть осталась еще неприкосновенною: огонь не успел так скоро всего истребить. Мы действовали в сем случае по совету доброжелательных нам Бояр, которые признавали необходимым сжечь Москву до основания, чтобы отнять у неприятеля все средства укрепиться. И так мы снова запалили ее… Смело могу сказать, что в Москве не осталось ни кола, ни двора»52.
На дворе стояла холодная погода и москвичи, не погибшие от пламени и меча литовских и польских людей, вынуждены были расположиться в поле.
В пятницу, 22 марта, к Москве подошел атаман Андрей Посовецкий, ведя с собой, по свидетельству Маскевича, 15.000 человек. Против него Гонсевский выслал пана Струся с 500 всадниками (здесь, конечно, сомнительны цифры); Струсь встретил Посовецкого, идущего «гуляй-городом, то есть подвижною оградою из огромных саней, на коих стояли ворота с несколькими отверстиями для стреляния из самопалов. При каждых санях находилось по 10 Стрельцов: они и сани двигали и останавливаясь стреляли из за них, как из за каменной стены. Окружая войско со всех сторон, спереди, с тыла, с боков, эта ограда препятствовала нашим копейщикам добраться до Русских»53. После незначительной стычки Струсь вернулся в Москву, а Посовецкий стал дожидаться подхода Ляпунова и остальных отрядов.
В понедельник, 25 марта, все ополчение подошло к столице и расположилось у Симонова монастыря. Вместе с отрядами Трубецкого и Заруцкого оно насчитывало до 100.000 человек (130.000 по Маскевичу).
Затем начались бои под самой Москвой, русские дрались, прикрываясь гуляй-городами, и к 1 апреля поляки были загнаны в Кремль, Китай и Белый город.
6 апреля на рассвете русские заняли большую часть Белого города, оставив в руках поляков только несколько башен на его западной стене. Так как толщина и высота московских стен, за которыми очутились поляки, не сулила успеха при приступе, то было решено прибегнуть к полному обложению противника. Это удалось исполнить только к июню месяцу: однако уже в апреле у поляков стал обнаруживаться недостаток продовольствия, о чем они сообщали под Смоленск: «Рыцарству на Москве теснота великая, сидят в Китае и в Кремле в осаде, ворота все отняты, пить-есть нечего»54.
8 апреля канцлер Лев Сапега объявил находившимся под стражей Ф. Никитину и князю В.В. Голицыну о побоище и сожжении Москвы в страстной вторник, а также взятии Гермогена за приставы на Кирилловском подворье. Но на все требования поляков написать смолянам о впуске в город королевского отряда те отвечали, что без переговоров с патриархом и всеми людьми они ничего не предпримут.
12 апреля послов посадили в ладью, объявив им, что они будут отправлены водою в Польшу. Когда посольские слуги стали переносить вещи и запасы своих господ на судно, то полякам это не понравилось, они перебили слуг, лучшие вещи взяли себе, а запасы выкинули. Стража с заряженными ружьями не покидала послов и на воде, заставляя их терпеть во всем нужду.
Незадолго до этого из королевского стана под Смоленском отбыл в Литву гетман Жолкевский, ведя с собой пленных – царя В.И. Шуйского и двух его братьев.
Смоленск стойко держался до начала июня 1611 г., хотя из 80.000 жителей осталось не больше 8000 (по Соловьеву): в городе свирепствовала цинга, от которой умерло множество народа. Судьба Смоленска решилась предательством. Некий Андрей Дедишин перебежал из города к королю и указал на часть стены, которая была, как недавно выстроенная наспех, слабее других. Поляки тотчас же направили на них огонь своих пушек и сделали в ней широкий пролом.
В ночь на 3 июня последовал общий приступ: изнуренные двадцатимесячной блокадой защитники города не смогли остановить натиск, нахлынувшего со всех сторон, и в особенности в сделанном проломе, врага. Часть русских пала под ударами неприятеля, другие устремились в соборный храм Святой Троицы. Под ним хранился запас пороха. Кто-то зажег его… «Но кто зажег, – говорит Жолкевский, – наши ли, – или Москвитяне – неизвестно; приписывают это последним… Огонь достигнул до запасов порох, (коего достаточно было бы на несколько лет,) который произвел чрезвычайное действие: взорвана была половина огромной церкви (при котором имел свое пребывание Архиепископ,) с собравшимися в нее людьми, которых не известно даже куда девались разбросанные остатки и как бы с дымом улетели. Когда огонь разпространился, многие из Москвитян, подобно как и в Москве добровольно бросились в пламя за православную, говорили они, веру. Сам Шеин, запершись на одной из башен… стреляя в Немцев, так раздражил их убив более десяти, что они непременно хотели брать его приступом; однако не легко бы пришлось им это, ибо Шеин уже решился было погибнуть, не взирая на то, что находившиеся при нем старались отвратить его от этого намерения. Отвратил же его, кажется от сего больше всех, бывший с ним – еще дитя – сын его»55. Шеин сдался главному польскому воеводе Якову Потоцкому, объявив, что никому другому он живым в руки не сдастся. Оказавшись в руках поляков, король приказал подвергнуть Шеина пытке, чтобы допросить о разных подробностях осады Смоленска, после чего Шеин был отправлен в оковах в Литву и заключен в темницу. Такому же заключению в Польше подвергся и архиепископ Смоленский Сергий, который и принял смерть в узах.
Радость Сигизмунда и поляков по случаю взятия Смоленска была чрезвычайна. Ксендз Петр Скарга сказал в Варшаве длинную проповедь, в которой громил русских за упорство в исповедании своего раскола, и патриарха, причем, по словам С. Соловьева, «знаменитый проповедник не счел за нужное позаботиться о том, чтобы факты, им приводимые», имевшие место в Московском государстве, «были хотя сколько нибудь верны»56.
Вместо того чтобы дальше идти к Москве на выручку Гонсевского, Сигизмунд на радостях решил вернуться в Польшу. 29 октября 1611 г. в Варшаве происходило великое торжество: через весь город к королевскому дворцу ехал верхом в сопровождении блестящей свиты гетман Жолкевский, а за ним за приставами везли в открытой повозке пленного царя В.И. Шуйского с двумя братьями. Во дворце канцлер Л. Сапега сказал похвальное слово Сигизмунду, в котором описал Смутное время на Руси, то, как они, то бишь король, умело воспользовался появившимся Отрепьевым, который, в свою очередь, был наслан Богом Б. Годунову за его грех – убийство царевича Дмитрия.
По словам польских летописцев, Василий Иванович и его братья кланялись королю до земли и лобзали его руку. Однако вспоминая обратное поведение Шуйского на приеме у того же короля под Смоленском, можно предположить, что и в Варшаве он держал себя иначе, чем рассказывают поляки.
Король заточил бывшего царя с братьями в Гостынинком замке, недалеко от Варшавы. Через несколько месяцев, 12 сентября 1612 г., Василий умер, возможно, не без участия, терпящего в это время неудачи в России, Сигизмунда. Тело покойного похоронили в Варшаве. По условиям Поляновского мирного договора от 1634 г. прах В.И. Шуйского был возвращен на Родину и перезахоронен в Архангельском соборе, среди царской династии.
О взятии Смоленска Сигизмунд послал извещение в Москву т. н. седмочисленному боярскому правительству, сидевшем в Кремле вместе с Гонсевским. Те ответили ему поздравлением и сообщили, в свою очередь, что новгородцы, не удовольствовавшись заключением в тюрьму Ивана Салтыкова, за «злохитрьство» посадили его на кол, по получении известия о сожжении Москвы.
Русским военачальникам, стоявшим под Москвой, удалось овладеть последними башнями Белого города к июню месяцу, после чего те очутились совершенно запертыми в Китай-городе и Кремле, вместе с боярами и патриархом, находившимся за приставами.
К этому времени в воинском стане, осаждавшем столицу, взамен запертого в Кремле правительства, имелось уже другое, которое ведало не только управлением собранной рати, но также обладало своим правом управлять и всем Московским государством впредь до избрания нового царя. Он назывался «Советом всея Земли», и в его состав входили: «всякие служилые люди и дворовые и казаки» – находившиеся в руках ополчения, пришедшего освободить Москву от поляков. Этот Совет, хотя и состоял только из одних ратных людей, тем не менее, имел полное основание считать себя представителем всей Земли, т. к. ополчение было собрано по единодушному приговору всех сословий в городах, и кроме того, в нем же действовали как казаки, так и люди, служившие в Тушине. Для заведывания делами были учреждены «приказы», совершенно такие же, какие действовали в Москве: Поместный, Разрядный, Разбойный, Земский и другие.