Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. III (страница 3)

Переговоры с уклончивыми поляками и настойчивыми требованиями русских, в конце концов, зашли в тупик. Поляки же начали пугать послов известиями об успехах Вора, а также шведов на севере России. Действительно, между воровским станом в Калуге и Москвой опять завелись «перелеты», а шведы, увидев стремление русских поставить в цари королевича Владислава, сына врага их короля, превратились из союзников в противников и теперь недавний друг М.В. Скопина, Яков Делагарди, «после несчастной Клушинской битвы, – говорит Н.М. Карамзин, – отступая к Финляндским границам, уже действовал как неприятель; занял Ладогу, осадил Кексгольм, и горстью воинов мыслил отнять царство у Владислава»18.

27 октября, на пятом съезде поляки заявили послам: «Видите сами, сколько на ваше государство недругов смотрят, – всякий хочет что-нибудь сорвать…»19 и настаивали на сдаче Смоленска: «Вы королевича называете своим королем, а короля, отца его, безчестите: чего вам стоит поклониться его величеству Смоленском, которым он хочет овладеть не для себя, а для сына же своего»20. Но послы твердо стояли на приказе, полученном из Москвы, и говорили, что могут пойти на сдачу Смоленска только при получении согласия патриарха и бояр и просили при этом кормов, т. к. сами терпели крайнюю нужду, а их лошади уже почти все пали от бескормицы. На это паны отвечали им: «Всему этому вы сами причиною; еслиб вы исполнили королевскую волю, то и вам, и дворянам вашим было бы всего довольно»21. И опять настойчиво требовали сдачи Смоленска.

При таких обстоятельствах в королевский стан прибыл Жолкевский с царем Василием и его братьями. Послы обрадовались приезду гетмана, помня его крестное целование и обещания в Москве. Но Жолкевский сразу понял, что здесь царит совершенно другое настроение, принял сторону Сигизмунда. По поводу же договора гетман сказал: «Я… готов присягнуть, что ничего не помню, что в этой записи писано; писали ее Русские люди, которые были со мною и ее мне поднесли: я, не читавши, руку свою и печать приложил, и потому лучше эту запись оставить»22.

Переговоры продолжались, поляки требовали передачу Смоленска Сигизмунду, московские послы не соглашались. 18 ноября паны стали угрожающе кричать: «Увидите, что завтра будет над Смоленском»23.

Вскоре Жолкевский предложил мысль впустить в Смоленск польских ратных людей, как в Москву, говоря, что тогда, может быть, король позволит жителям этого города не целовать ему креста. За эту идею ухватился Л. Сапега и паны, настоятельно требуя немедленного впуска в осажденный город польского отряда, грозя в противном случае взять его приступом и одновременно уверяя, что Шеин и жители Смоленска держат сторону Вора. Однако после сношения с жителями города послы отвергли это предложение.

21 ноября поляки вновь пошли на приступ Смоленска: они зажгли порох в выкопанных ими подкопах, взорвали каменную башню и часть городской стены и три раза врывались в город, но все три раза были отбиваемы защитниками города. После нескольких дней Л. Сапега объявил послам, что Смоленск не был взят лишь только благодаря просьбам гетмана и их.

Вместе с тем, слабость московского посольства проявилась в различных настроениях его членов. Переговоры между сторонами начались 15 октября, а уже на другой день король пожаловал первого боярина семибоярщины Ф.И. Мстиславского «первенствующаго чина, Государева конюшаго, за верныя и добрыя службы к королю и королевичу»24 – говорит И.Е. Забелин. Князь же Юрий Трубецкой королем был пожалован боярином. Сигизмунд стал предпринимать действия по дискриминации посольства. Король и Л. Сапега всячески склоняли на свою сторону возможно большее число лиц из членов посольства, награждая их жалованными грамотами на поместья и щедрыми обещаниями. Конечно, нашлись, которые прельстились этими предложениями. Это были известный келарь Троице-Сергиевой лавры Авраамий Палицын, отличившийся особым искательством перед Сигизмундом, окольничий князь Мезецкий, стольник Борис Пушкин, дворянин Андрей Палицын (также получивший и чин стряпчего), Захар Ляпунов, дьяк Сыдавной- Васильев, думный дворянин Василий Сукин. Причем двое последних сами вызвались привести Москву к присяге королю и сообщили ему заранее все, о чем собирались говорить послы на съездах с поляками. Всех купленных королем посольских людей было более сорока человек. Он предлагал им уехать из-под Смоленска домой, с целью раздробить и рассеять присланное посольство и лишить его всякого значения, а затем подготовить в Москве из доверенных ему людей «новый собор от всея Земли», который избрал бы уже его самого на царство.

Дело для русской стороны прояснилось, когда поляки хотели завлечь на свою сторону дьяка Томилу Лугового. Луговой не поддался и сообщил об этом своим товарищам. «На другой день [после разговоров Сапеги с Луговым] прямые послы, – говорит И.Е. Забелин, – призвали своих кривых товарищей-изменников и говорили им, чтоб они попомнили Бога и души свои, да и то, как они отпущены из соборного храма Пречистыя Богородицы от чудотворнаго Ея образа… и не метали бы государскаго Земскаго дела, к Москве бы не ездили; промышляли бы о спасении родной Земли, ибо обстоятельства безвыходны…»25.

Однако нагруженные великим жалованием, под предлогом донесения до народа королевских грамот, «забыв», что они являются послами Москвы, а не Сигизмунда, «кривые» вскорости покинули пределы Смоленска. Таким образом, в начале декабря последовало распадение великого посольства в королевском стане: оставшиеся в нем «прямые» послы продолжали терпеть холод и голод и были скорее на положении нищих, чем послов…

По существу, это стало упорным сиденьем заранее обреченное на безрезультативность, – трудно сказать, что в данном случае, после демонстрации к себе столь унизительного отношения, оставались выжидать посланники; вероятно, после того как русский народ загнал события в тупиковую ситуацию, они теперь просто не знали, что предпринимать, остались, лишь уповая на какое-либо чудо.

Одновременно с неудачами посольства распалось и боярское правительство в Москве. «Оно было заменено, – говорит С.Ф. Платонов, – совершенно новым правительственным кружком»26, действовавшим в угоду Сигизмунда (но «которому не под стать было созывать земские соборы и действовать именем "всея земли"»27).

Еще когда Жолкевский был в Москве, сюда из королевского стана под Смоленском стали прибывать тушинские бояре, «те враги богаотметники Михайло Салтыков да князь Василий Масальской с товарищами»28. Вслед за ними в Москву приехал верный слуга короля – торговый мужик, кожевник Фёдор Андронов. Сигизмунд, разумеется, всячески покровительствовал им, приказывая боярской думе устроить все их частные дела.

Со своей стороны и бояре были в высшей степени угодливы по отношению к королю. Как уже отмечалось, Мстиславский был пожалован им в конюшие «за дружбу и радение», а Ф.И. Шереметев писал унизительные письма Л. Сапеге, чтобы он «бил челом» королю и королевичу о его вотчинных деревнях. «Били челом» королю о пожаловании различными милостями и множество других людей: бывший дьяк Василий Щелканов, Афанасий Власов, старица-инокиня Марфа Нагая и др. Таким образом, бо́льшая часть московских правящих людей постепенно стала признавать короля властителем государства в ожидании, пока прибудет королевич, что вполне совпадало с намерениями Сигизмунда, не замедлившего щедро раздавать прямо от своего имени жалованные грамоты всем обратившимся к нему. Более же всего был награжден ревностный слуга короля М.Г. Салтыков с сыном Иваном: им пожалованы богатейшие волости: Чаронда, Тотьма, Красное, Решма и Вага, прежде бывшие в обладании семей Годуновых и Шуйских, в период их властвования.

Своего слугу Ф. Андронова Сигизмунд решил приставить к царской казне. «Федор Андронов, – писал он боярам в конце октября, – нам и сыну нашему верою и правдою служил и до сих пор служит, и мы за такую службу хотим его жаловать, приказываем вам, чтоб вы ему велели быть в товарищах с казначеем нашим Василием Петровичем Головиным»29. Скоро Андронов с «боярином» Гонсевским стали распоряжаться царской казной, как своей собственной.

Используя угодливость бояр, Сигизмунд, по совету Андронова, подвел под Москву польский отряд, а затем посадил во все приказы «надежных людей» из бывших тушинцев. «Москвою, – говорит С.Ф. Платонов, – должны были управлять именем короля тушинские "воровские" бояре и дьяки»30. Так по распоряжению короля от 10 января 1611г. все тушинские «верные слуги» Сигизмунда были распределены по московским приказам: Михайло Молчанов – на Панский; кн. Ю. Хворостин – на Пушкарский; дьяк И. Грамотин – на Посольский; получивший звание великого печатника Иван Салтыков – в казанском дворце и т. д.

Еще в середине октября 1610 г. какой-то поп, не то Харитон, не то Илларион, не то Никон, вероятно засланный самозванцем «прощупать» настроения в Москве, показал на пытке Гонсевскому, что бояре сообщаются с Вором и хотят вместе с ним изгнать поляков из столицы. Маловероятно, чтобы такой заговор действительно существовал, ввиду боязни московских бояр влияния Вора на чернь и угодливости их по отношению к Сигизмунду, но Гонсевский поспешил воспользоваться этим оговором и совершенно перестал общаться с боярами. Он ввел в Кремль некоторое число немецких наемников, расставил пушки по стенам и окончательно взял управление городом в свои руки. «Он даже, – говорит С.Ф. Платонов, – арестовал князей А.В. Голицына, И.М. Воротынского и А.Ф. Засекина. Остальные же бояре, хотя и не были даны «за приставов», однако чувствовали себя «все равно, что в плену», и делали то, что им приказывал Гонсевский и его приятели. От имени бояр составлялись грамоты; боярам "приказывали руки прикладывать – и они прикладывали"»31. «Гонсевский с людьми, присягнувшими королю, – пишет С. Соловьев в «Истории», – управлял всем: когда он ехал в Думу, то ему подавали множество челобитных: он приносил их к боярам, но бояре их не видали, потому что подле Гонсевскаго садились Михаила Салтыков, князь Василий Мосальский, Федор Андронов, Иван Грамотин; бояре и не слыхали, что он говорил с этими своими советниками, что приговаривал, а подписывали челобитныя Грамотин, Витовт, Чечерин, Соловецкий, потому что все старые дьяки отогнаны были прочь»32.