Александр Аннин – На сто первой версте (страница 43)
Я так и не вызнал тогда, опускал дед Захар лягушек в молоко или нет, зато я узнал много чего другого, гораздо более интересного.
Мы шли снова в лес, к мотоциклу, и я спросил:
– Дядя Вася, а как этот дедушка Захар тебя просватал?
– Ишь ты, запомнил, – усмехнулся дядя Вася. – После войны это было сразу. Пришел я с фронта домой…
– Сюда?
– Сюда, в Коврево, а куда же? Про то, что отца и брата немцы убили, а мамка померла тут от живота, я уже знал, мне тетка Авдотья написала на фронт. Она не родня нам, ну, может, дальняя какая-нибудь, как все между собой в деревне. А «тетка» – это мы про всех так говорим, кто постарше. Тетка или бабка.
– Авдотья – это которая померла?
– Да, которая тоже померла, только недавно совсем, я и не знал даже. Ну, значит, возвращаюсь я сюда с войны, иду к деревне по дороге, гляжу – изба моя стоит целехонька, издалека ее видать. Я подхожу, радуюсь, а там, Саня, оказывается, уже другие люди живут, пришлые. Чья-то родня, у них в войну весь город разбомбили. Вот они к своим в Коврево и приехали жить.
– Ты бы их выгнал, дядь Вась, дом ведь твой был!
– Хм, выгнал… Ишь ты какой… Так нельзя с людьми, Саня, у них детки малые были. Куда им деваться, а? Ну ладно. Собрались тогда старики на сходку, говорят: а мы думали, что тебя убили, Вася. Ведь похоронное письмо на тебя пришло. Вот мы и поселили в твою избу семейных людей, никого же из твоих не осталось. Ну ладно, спрашиваю: а мне как быть? Где жить? И тут вот этот самый дед Захар – он уже тогда был самым старым дедом во всей деревне – вот он и говорит: а давай мы тебя, Вася, женим! Девка есть в городе – золотая! Честная, работящая, пригожая. Тебе самому, ежели, мол, искать будешь, так лучше ее не сыскать. Ты же все равно, мол, жениться будешь, раз живой остался, тебе теперь надо детей рожать взамен погибших. Ниной, грит, девку ту зовут. У ней полдома свои, хозяйство. Всё как в деревне, только лучше, потому что в городе.
– А ты чего, дядь Вась?
– А я – добре, говорю, показывайте вашу девку Нину. У меня тогда никого на примете не было. И так мне эта Нина полюбилась, Санька, просто не поверишь.
– Это тетя Нина?
– Да, Санька, тетя Нина. Как, думаю, такая девка, честная, красивая, домовитая, – и до сих пор не замужем? И сладили мы, взял ее в жены. И пошли мы с ней детей учить в школе. Я еще до войны хотел быть учителем. А после войны с этим просто было: институтов кончать не надо, лишь бы предмет знал. Ну, а я-то – фронтовик, орден у меня, два ранения. Вот и взяли меня в учителя, а Нина на курсы устроилась, тоже потом учительницей стала. Со временем, конечно, и я диплом заочно получил, всё как у людей.
Мотоцикл наш никто не украл, дядя Вася раскидал деревца, и мы снова поехали по долгой дороге. Я клевал-клевал носом, да и уснул под мерное стрекотанье мотора.
– Приехали! – тормошил меня дядя Вася.
И не жалко мне было, что не смотрел я по сторонам, а спал, что пропустил что-то интересное. Нет, не жалко, потому что в тот день случилось столько всего, что больше уже не вместилось бы в меня.
Дядя Вася устрекотал на мотоцикле, который выдал напоследок свои «дрын-дрын» и «чики-чики», не дождался, когда из калитки выйдет бабушка.
Я очень боялся, что бабушка захочет сварить из черники варенье или кисель – взрослые всегда все самое лучшее откладывают на потом, а потом – уже не интересно бывает, интересно – когда сразу.
– Давай чернику просто так съедим, всю! – просил я, не веря, что такое возможно – ну, такое, чтобы мы ели так, как хочу я.
– А давай, – весело согласилась бабушка. – Это ведь ты столько ягоды насбирал, тебе и решать, как ее есть.
Мне очень понравились эти бабушкины слова: «Тебе и решать!» Я очень хотел решать, я просто мечтал решать!
И ели мы ложками эту чернику с вкрапленными в нее брусничинами. Потом наскучило, и мы заливали ее в тарелке молоком, посыпали сахаром – м-м-м! Вот уж действительно – м-м-м, а не то что масло топленое, которым так восторгалась мама… Молоко тут же скисло в чернике, и мы хлебали удивительное хлёбово. Только лет через пять я вычитал в журнале «Искатель», в фантастическом романе про капитализм, что эта ягодно-простоквашная смесь называется йогу́рт, – читая, ставил я ударение по наитию и далеко не всегда угадывал.
– Бабушка, а ты знаешь, что дядя Вася и тетя Нина не сами по себе поженились, а их другие люди просватали? – сказал я с выражением крайней степени секретности на лице.
– Ну да, а что такого? – ничуть не удивилась бабушка. – Раньше так оно и было: как старики скажут, за того девки и выходили. И парней тоже просватывали. И жили молодые потом хорошо, дружно, не то что сейчас – чуть чего, сразу развод. Не по-людски это, Санька. Старших надо слушать, и все будет хорошо. Старые люди плохого не скажут. А то говорят молодые: мы свое счастье сами найти хотим! Эх, Санька, послушай бабушку: которые за счастьем-то гонятся, те вместе долго не живут. Гнаться не за счастьем надо, а за уваженьем, за миром в семье и достатком. Тогда прочная жизнь будет.
Потом бабушка обстоятельно распространялась на тему, что, дескать, «нынче девки не те, что прежде, стыд потеряли».
– Раньше все девки были честными, редко если какая-то нечестная попадалась, – говорила бабушка.
– Честными, как тетя Нина?
– Ну да…
Спохватилась:
– Постой, это Вася тебе сказал? Гм… Правильно сказал. Жениться надо только на честной, Санька.
А потом вдруг прибавляла, чуть помолчав:
– Но в жизни всякое бывает, Санька. Бывает, что честная – хуже хужего, а которую ославили на всю ивановскую, что она нечестная, – вот она-то и бывает лучше лучшего.
И было в этих простых словах о «честности-нечестности» потаенное что-то, о чем нельзя до конца выспрашивать.
Я и не выспрашивал. Я без того все правильно тогда чувствовал и угадывал, безо всяких взрослых толкований.
С годами это понимание куда-то подевалось, подменилось массой всевозможных познаний…
Часть четвертая
Поколенье внучат
1
Ближе к осени нагрянула мама – навестить нас, «показаться на глаза», как говорила бабушка. Помню, мы загодя мели пол и чистили тарелки, ложки, вилки…
– А что ты, Саша, маме скажешь? – допытывалась бабушка. – Хорошо тебе со мной?
– Хорошо, – бурчал я себе под нос.
Да, мне всегда было очень жалко бабушку, я не хотел ее огорчать.
Наверное, это был сентябрь, когда внезапно возле нашей избы возникла мама – с сумками, конечно, а в них – гостинцы. Помимо колбасы и сыра, привезла она, специально для бабушки, круглый каравай московского хлеба, за который бабушка, по ее выражению, «замирала».
– Прямо как моя мамонька в печке пекла, – говорила бабушка, целовала каравай, и глаза ее увлажнялись, краснели. – Спасибо тебе, Таня, большое.
И мы все ели и ели бутерброды, пока бабушка не откидывалась назад и не заявляла решительно, что она – «не Байданиха».
– Я что, Байданиха, что ли? В меня столько не влезет.
Я спрашивал бабушку, кто такая Байданиха эта ненасытная, с которой невозможно соревноваться по части прожорливости. Оказывается, никакой такой Байданихи в Егорьевске не было никогда, а был до войны легендарный учитель музыкальной школы по фамилии Байдан – самый толстый егорьевский житель за всю историю. Учить свое чадо игре на баяне у Байдана было ух как почетно, ведь Байдан за один присест мог слопать столько, сколько целая артель работников, и до революции, в праздник какой-нибудь церковный, при стечении народном, в трактире напротив Александра Невского молодой, тогда всего лишь десятипудовый Байдан, не единожды выигрывал на спор – кто больше съест. Жил он перед смертью одиноко, лишь дочь его навещала, но дочь была нормальной, как все, так что Байданиха – это вымышленная обжора женского полу.
Байдан был первым, кто умер в войну от голода, и хоронил его весь Егорьевск. Уж такой был уважаемый человек.
– Гроб на телеге везли, не сумели на плечи поднять, боялись, что разъедется от тяжести гроб-то, – вспоминала бабушка. – А ведь он сильно похудел перед
Потом, конечно, много кто от голода умер, но личности эти были помельче, и в памяти людской их похороны не остались.
Мама, конечно, слыхала про этого почитаемого в народе человека, смутно помнила его похороны даже, ведь ей тогда уже три или четыре годика было. И мама не спрашивала, почему это бабушка «не Байданиха», а просто переставала потчевать ее сырами да колбасами, вкупе с вологодским маслом и твердосоленой горбушей.
– У Райки-то порося отъедается, – говорила бабушка с еле заметным осуждением. – Как думаешь, Таня, даст Райка хоть буженинки, а?
Мама начинала сердиться:
– Оль, ну с какой это стати, а? Ну почему она должна тебе что-то давать? Ты что, помогала ей поросенка откармливать?
Бабушка тушевалась от такого гневного маминого напора:
– Да как же, Таня… По-соседски…
– «По-сосе-е-едски»! – передразнивала ее мама. – Много больно вы ей по-соседски добра сделали…
Бабушка обиженно смотрела куда-то вверх и вдаль, моргала глазами.
– И вот тебе, Оля, десять рублей на Сашу, – продолжала мама, заминая тему о буженине.
Бабушка, конечно, отказывалась, говорила, что у нее на все про все хватает, но мама объявила с твердостью:
– Надо Сашу в детский садик отдавать. Нечего ему болтаться, а то в школе ему трудно будет. Пусть привыкает к коллективу.