Александр Аннин – На сто первой версте (страница 32)

Но все это воспринималось, так сказать, бытово, обыденно. В общем, могло быть, могло не быть – жизнь все равно шла своим чередом. Ну, льет вода с неба – подумаешь! Ну, стали опять бразильцы чемпионами – нам-то какое дело, не мы ведь выиграли, а они. Чего нам об них волноваться?

Событием того лета стало нечто иное, внезапное и не виданное никем.

Холера!

Это слово июльским вечером пришло в наш квартал номер двадцать восемь по улице Карла Маркса и сбило соседей в кучу возле «бассейны».

– Говорю вам, эпидемия, – авторитетно заявляла тетя Даша Беденко, бывшая медсестра.

– Даш, а воду теперь что, обязательно кипятить надо? – спрашивали толстуху. – Это сколько ж керосину-то уйдет…

– Обязательно! – аж надсаживалась, колыхаясь телесами, тетя Даша. – Не вздумайте пить сырую и за детьми следите, чтоб не пили!

Холера… Обычное взрослое ругательство, не самое обидное, которое я слышал много раз. Ну да, болезнь, и что с того? Мало ли на свете болезней, от которых умирают. Мы с бабушкой всякого наслушались от старух, идущих за гробами.

Я не знал тогда, что холера – это болезнь из старинных преданий, из летописей праотеческих, болезнь, давно побежденная советскими учеными и почти позабытая, искорененная на веки вечные. Ужас людской в том-то и состоял, что появилась холера словно из небытия, из самой преисподней, с того света. Мистическая, сакральная болезнь. Божья кара, от которой нет спасения, если уж она тебя коснулась.

А для меня, шестилетнего, известие о холере было примерно таким же, как, допустим, разговоры про то, что кто-то заболел воспалением легких и умер. Нормально. Понятно. Буднично. Я все это пережил в двухлетнем возрасте, правда, не умер, но – мог, и врачи, помнится, как-то странно смотрели на меня, словно недоумевая, за что мне такое везение.

Но постепенно, изо дня в день видя неизменно вытаращенные глаза у всех без исключения соседей, слушая у «бассейны» жуткие подробности про нескончаемый понос, бред и умопомешательство холерных страдальцев, я тоже стал осознавать некую исключительность, эпохальность происходящего.

Все вокруг посерьезнели, в глазах появился какой-то непонятный азарт – куда там чемпионату мира по футболу! И еще – показная, услаждающая душу покорность беде, давно уже чаемой всеми, которая отодвинула куда-то вбок сорняки да бурьян, прущие из отсыревшей земли.

К семидесятому году люди уже четверть века жили постоянной готовностью к очередным напастям, все ждали – то ли войны, то ли голода, то ли новых жестоких посадок, то ли очередных займов, которые лишат людей последних денег. Ну просто истомились ожиданием, сколько можно. У всех, даже у «моторных» Князевых, заготовлены были чудовищные запасы спичек и соли, швейных иголок и керосина, стеариновых свечей и бурого хозяйственного мыла. Эти закладки были обязательными, без них ты – никудышный хозяин, ты не знаешь жизни. Пустой человек, вертопрах.

И вот – свершилось-таки. Холера, здрасьте. Ну что ж, годится и холера, в конце-то концов. Не голод, конечно, но тоже ведь – не манна небесная.

– Слыхали, что вчера было в ресторане «Цна»? – спрашивал как-то дядя Витя у «бассейны» озабоченных слухами соседей.

– Слыхали, – цедил дядя Миша.

– А я не слыхала, – тут же встрепенулась бабушка. – Что там было-то, Вить, в этой «Цне»?

Я в который раз подивился на взрослых: какие же они все-таки упрямые! Ну, ошиблись с названием ресторана, случайно вместо слова «Цена», которое вполне подходит для дорогущей столовки, написали «Цна», пропустив букву «е». Неужели так трудно исправить, а? Не хотят! Потом, конечно, мне бабушка объяснила, что Цна – это речка, в честь нее назвали ресторан. Правда, очень она далеко от Егорьевска.

– Да мужик один зашел вчера в «Цну», а был с похмелья, ну и белая горячка пришла к нему, – рассказывал дядя Витя неторопливо. – И он при всем честном народе вскочил вдруг из-за столика да и бросился прямо на оконное стекло… Там стекла-то широченные, в «Цне». И орет на бегу: «Холера, холера!»

– С ума сошел от водки, – сказала бабушка сурово.

– Не, ты не права, баб Оль, – поправил ее дядя Миша. – Он не от водки с ума сошел и не от холеры, а потому что похмелиться не успел. Махнул бы стопочку вовремя, жив бы остался.

– Да он и так жив остался, – махнул рукой дядя Витя. – Что ему сделается?

– Так ведь второй этаж! – ужаснулась бабушка.

– Разбился он, насмерть разбился, Оля, – успокоила ее тетя Даша. – Завтра хоронить будут.

– Живой, говорю тебе! – стоял на своем дядя Витя. – Скорая мужика увезла. Порезался да ногу сломал, может, ребра еще.

Тетя Даша казалась расстроенной и разочарованной таким исходом горячечного исступления.

– Живой, говоришь? Ну да, ну да, вам, пьяным, все как с гуся вода.

– Это точно, – согласился дядя Миша. – Ни одна холера нас не берет, Даш. Вина надо пить больше, вот что я скажу, и никакая зараза не пристанет. Ты же медсестра, должна это знать.

– Знаю я, знаю. А вот еще говорят, что холеру комары разносят. Мне кажется, врут.

– Конечно, врут, – охотно согласился дядя Миша. – Мне в армии говорили, на Каспии, что это не холеру, а малярию комары переносят, и то – не всякие комары, а только очень большие. Вот их надо бояться.

– Ну, вот еще и малярии нам не хватало! – занервничала бабушка.

– Две эпидемии зараз не бывают, – утешила ее тетя Даша.

– Ну и слава Богу.

На том и разошлись.

15

– Теперь крысы у нас пойдут, – ворчала как-то раз, в конце лета, бабушка, неодобрительно глядя из бокового окна избы куда-то поверх забора.

Там, за забором, раскинулись «Райкины угодья», как бабушка с укоризной именовала обширный земельный надел возле высоченного домины, застившего нам свет круглый год (только в разгар лета солнышко показывалось над коньком дома тети Раи).

– Откуда пойдут крысы, бабушка? – спрашивал я, не веря в возможность такого большого приключения.

– От поросенка. Они всегда там бывают, где поросенок.

– Как же они берутся, эти крысы? – все еще сомневался я.

– Так и берутся. В какашках поросячьих они заводятся. И потом по всем домам разбегаются.

Крысы! Вот здорово! Это ведь мыши, только очень большие. И злые. Воевать с обычными мышами было, конечно, лучше, чем ничего, но потихоньку надоело. Хотелось новых приключений. Хорошо бы крысы пришли к нам с бабушкой! Вот бы их увидеть, да и прихлопнуть веником!

Обычные серые мыши жили у бабушки на кухне и в чулане. О, этот прохладный чулан с покатым полом, с тонким запахом плесени из просевших углов, без единого окошка, где бабушкина голова натыкается впотьмах на подвязанные к потолку мешки с крупой – гречкой, пшенкой, горохом… С мукой и даже «лошадиной солью»! «Ты думаешь, мыши соль жрать не станут? Станут, они все съедят, стервы!»

От мышей бабушка и подвешивала тюки к потолку на веревочке.

«Стервами» бабушка называла только неодушевленные предметы или животных, но ни в коем случае не людей. Например, галдящих галок, облепивших гигантский тополь у тети Раи, волглую кору (вот ведь стерва!), никак не желающую разгораться и растапливать уложенные в печи дрова…

И всякий раз бабушка произносила это универсальное словцо с приличествующей случаю интонацией. Например, ребристая доска, именуемая, если память не изменяет, палкой-скалкой, которой бабушка надсадно «катала» постельное белье (после предварительной просушки угольным утюгом), была «стервой» по-своему, по-особому: досаждающей, норовящей выскользнуть из мозолистых, изломанных бабушкиных рук, и потому стервой именовалась со вздохом, с усталостью – дескать, хоть ты и стерва, но трудовая, родная.

А вот соседские кошки, шмыгающие по бабушкиным грядкам, были настоящими стервами, «без подмеса». Почему-то бабушка была уверена, что кошки поздней весной специально приходят гадить на рыхлых грядках, похожих на вереницу черных перин. Да еще и выкапывают при этом семена, лук-севок, рассаду…

– Ты-ы зачем сюда пришла? – зычно окликала наглого котяру бабушка. – Ши-ить! Шкирь отсюда! Стерва!

Мог ли я, шестилетний, предположить, что совсем скоро это намылившее слух, кажущееся таким безобидным слово сыграет со мной столь злую шутку, что навсегда оставит болезненную зарубку в моей памяти?..

Я был уверен, что «стерва» – это вполне приличное обиходное слово у взрослых, к тому же бабушка никогда не запрещала мне говорить его.

И конечно же, привычно и беззлобно бабушка именовала стервами неисчислимых мышей, скребущих в пустотелых, оклеенных толстыми слоями обоев, перегородках между комнатами. Бывало, среди ночи бабушка вдруг шлепала растопыренной пятерней по стене, я просыпался, и бабушка говорила: «Мыши скребут, всю душу вымотали, стервы, ну спи, Саша». Мыши умолкали, но ненадолго, и я снова просыпался от хлопка по стене.

Иногда, зажегши лампадки, бабушка молилась в таинственной полутьме зала, и меня всякий раз подмывало выкобениваться перед ней, корчить рожи, потому что я уже знал, что мне ничего за это не будет. И я кривлялся, прыгал, дразнясь:

– Бабушка, а, а, а!

Лишь иногда бабушка обрывала свое бормотанье, говорила мне укоризненно: «Саша, перестань, пожалуйста, зачем ты дразнишь бабушку?» И я, пристыженный, становился рядом с ней, слушая ее громкий шепот.

Бабушка читала по памяти, в то время молитвослов нельзя было купить даже в церкви, не говоря уж о Евангелии или Псалтири, а книги эти собакинские, старинные, зачем-то забрал с собой папа (потому и сохранилось, наверно, фамильное Евангелие 1904 года, на двух языках – церковнославянском и русском, в синодальном переводе).