Александр Аннин – На сто первой версте (страница 33)
Я слышу обрывками:
– Царь Небесный… Утешитель… приди и вселися в нас… очисти…
Бабушка, разумеется, произносит: «Очисти нас от всякой скверны», но слово «скверна» мне совсем не знакомо, и мне слышится: «очисти нас от всякой стервы». Ишь ты, думаю я, молится Богу, чтобы не было у нас этих стерв – мышей и кошек соседских. Чтобы мыши не скреблись по ночам и не мешали бабушке спать, стервы.
Я уже тогда догадывался – или, быть может, бабушка обмолвилась? –
Мыши были неотвязчивыми, надоедливыми спутниками моего детства.
Бабушка спала на старинной чугунной «собакинской» кровати – с завитушками, со множеством блестящих, тяжелых шаров, которые я безбожно отвинчивал и терял где ни попадя, а повзрослев чуток, стал носить во двор к братьям Князевым, и Пашка хвалил меня, ведь лучших «гранат», чем из этих пустотелых шаров, да с насечками, придумать было невозможно, эти шары просто были созданы для гранат-самоделок. В снабженное резьбой отверстие шара наталкивалась сера от спичек, потом плотно накручивался подходящий болт. Швырок о кирпичную стену – и шар с оглушительным хлопком разбрызгивал чугунные осколки…
Как никого из нас ни разу не покалечило – ума не приложу. Бог дураков любит, как говорили в Егорьевске. А может, бабушкиными молитвами цел я остался, а заодно и братья Князевы – попутно, так сказать, за компанию.
Но пацанов, изуродованных самопалами, поджигами, кустарными фейерверками с магниевой начинкой, было в Егорьевске пруд пруди. Кто – без пальца, кто – без трех, кто – без глаза, кто – с простреленными кишками. За кусками магния специально ходили на «самолетную свалку» возле аэродрома – да-да, в Егорьевске был свой аэродром, где садились даже Ил-18! Ну, не так уж часто садились… Может, раз в полгода. Или даже – раз в год. Время тогда текло по-другому, зима казалась эпохой, а лето – столетием… На этом аэродроме мы не только собирали куски магния, но и пускали в небо воздушных змеев, с воплем бегая по взлетной полосе с пробившейся в ее трещинах травкой – до тех пор, пока нашу ватагу курлы-мурловцев не избили в кровь местные парни из русанцевской банды – так называлась шпана с улицы Русанцевской, что рядом с аэродромом.
Да, так вот, о мышах-то. Значит, спала бабушка на своей чугунной дореволюционной кровати, и в мои добровольные обязанности входило каждое утро взбивать ей перину и застилать покрывалом. Мой ветхий диванчик с непременными для таких диванов откидными валиками по бокам притулился к бабушкиной кровати «голова к голове», а в образовавшемся углу стояла печка – царица жизни нашей.
И вот я, дошколенок, приколол кнопками в изголовье своего диванчика тетрадный листок, на котором цветными карандашами старательно вывел перечень своих повседневных дел, где, помимо заправки бабушкиной кровати, чтения книжек и подметания пола (а также тщетного зарока «Не грубить») значилось на полном серьезе: «Ловить мышей». Ибо кошки у нас после исчезновения Лиски больше не было и в дальнейшем не предвиделось по причине стойкой бабушкиной нелюбви к этим «стервам».
Бабушка с гордостью показывала этот перечень моих обязанностей своим знакомым и соседям, время от времени наведывавшимся к ней в гости. Гордилась бабушка, конечно же, только тем, что ее Санька в шесть лет уже умеет читать и писать. А вовсе не тем, что у него есть свои пусть и маленькие, но все же – обязанности по хозяйству. Это ведь нормальным считалось тогда для всех девочек и мальчиков в любом возрасте, кроме грудничков, понятное дело.
Бабушкины гости смеялись, увидев графу: «Ловить мышей». Меня это почему-то радовало и вдохновляло. Смеются – значит, одобряют. Даже, пожалуй, восторгаются. Смеялись и соседские мальчишки – Пашка и Ленька. Дружить с ними было трудно, их одобрение надо было заслужить – особенно Пашкино. И Пашка, добрый, великодушный, спортивный парень, отсмеявшись, похвалил меня за то, что я ловлю мышей… Сказал: «Молодец, Саня! Ты один-единственный из всех мальчиков, кого я знаю, кто ловит мышей». Ах, как же я был ему за это благодарен, я готов был отдать ему свою копилку с мелочью, свой пластмассовый автомат с надписью «Страуме»!
Как ловля мышей выглядела на деле? Мышеловки стояли в темном чулане и промозглой, сырой кухне с керогазом и неприкосновенной, лишь по особым случаям – газовой баллонной плиткой. Там, где-то в стене под столом, жили мыши. Но в мышеловку они попадались очень редко, чаще – безнаказанно съедали кусочек черного хлеба. А если все-таки попадались, им обычно прихлопывало хвост или лапку, и бабушка, обнаружив такую мышь, отчаянно пищавшую и бившуюся в смертном предчувствии, долго добивала ее веником, прежде чем выбросить во двор.
На мою долю оставались мышата. Какими потайными ходами проникали они в горницу и спаленку-столовую – непонятно. Только, встав поутру и шлепая босыми ногами по холодным домотканым половикам, я вдруг видел катившиеся по полу серые и черные шарики… Это и были мышата. Затаив дыхание, боясь опоздать, я хватал веник и что есть мочи бил, бил. Потом брезгливо брал мертвого мышонка кусочком газеты, чувствуя пальцами его ребра, бросал в таз на кухне. И всякий раз почему-то приговаривал при этом: «Чем в таз, лучше – в нас!»
Эту поговорку бабушка повторяла, когда подъедала какие-нибудь остатки, и мыши тут были совсем ни при чем.
16
Значит, скоро я увижу в нашем доме крыс – я верил в это, я уповал, что приключение состоится, что бабушка не обманывает меня.
Я выходил на улицу, озирался. Солнышко слепило сквозь листву плакучей березы, впереди, там, где проходила центральная улица Советская с большим движением, маячил белый фанерный «Серп и Молот», огромный и нелепый. Возле бывшего дома стариков Мазиных, что справа от бабушкиного, сидел на дверной приступке пьяненький дядя Миша с серым котенком на коленях, чесал ему животик и улыбался.
– Как его зовут, дядя Миша? – спрашивал я соседа.
– Дымо-ок, – протяжно, любовно говорил дядя Миша. – Особый он, Саня. Особый этот котик. Ни за поллитру, ни за какие деньги его не отдам.
У дяди Миши, если верить ему, все было особое. Например, мотоцикл «Восход», который дядя Миша взял совершенно разбитым у друзей из милиции, а потом денно и нощно перебирал его «от и до», сваривал что-то своим сварочным агрегатом, утащенным со стройки, а мы вместе с Ленькой и Пашкой смотрели на снопы искр, мечтая стать такими же «рукастыми мужиками», как дядя Миша… «Особый будет мотоцикл, вот увидите!» – подмигивал нам дядя Миша.
Делал-делал, и вот – пожалте, ездит теперь на мотоцикле, да с коляской, все ему завидуют. Положит, бывало, два огромных мешка пустых бутылок в коляску и едет себе в пункт приема стеклопосуды, что неподалеку, в соседнем квартале. А мы – я и кто-то еще из малышни – бежим вослед, визжим от радости за дядю Мишу. Он подъедет к приемному пункту, газанет с треском на пугливых бабок, стоящих в многочасовой очереди с двумя-тремя бутылками, взвалит мешки себе на плечи – на каждом по мешку… Естественно, идет без очереди, говорит на ходу: «Я по гривеннику сдаю» – его и ведет, минуя окошко, прямо в ларек, через дворик, обрадованная приемщица. Так-то, по расценкам, бутылка – двенадцать копеек.
А потом выходит из дощатого ларька и вертит у всех перед носом красной десяткой с Лениным.
– Ух ты, сколько сразу денег получил! – аж темнеют лицами от зависти бабульки.
– Вина надо больше пить! – кричит назидательно дядя Миша.
На радостях сажает в опустевшую люльку нас, прибежавших за ним мальчишек, довозит вокруг квартала до дому, а уж потом едет за вином (это себе) и мороженым для Пашки и Леньки, а тете Марине покупает квадратный тортик с большими кремовыми цветами. Правда, один раз тетя Марина врезала этим тортиком по красному от вина лицу дяди Миши, мы с бабушкой слышали его укоризненно-истошные крики: «Ты что, совсем сдурела? Он рупь сорок четыре стоит, лучше бы я еще бутылку красного взял!»
И вот теперь – особенный котенок у дяди Миши.
– Почему он особенный, а, дядь Миш? – спросил я безо всякого интереса.
– Да уж особенный, Саня.
– А он сильнее крысы будет, когда вырастет?
– Знамо дело, сильнее! Он этих крыс у-ух как давить будет! У-ух как!
И все трепал котенка по загривку.
– А вы знаете, дядь Миш, что скоро у всех крысы будут? Из-за поросенка.
– Зна-аю, – блаженно жмурился дядя Миша. – У всех будут, а у меня не будут. Вот он, Дымок, их не пустит.
Позади соседа, за дверью, слышались быстрые, легкие шаги, дверь распахивалась, появлялась распаренная от жаркой плиты, задиристая и бойкая тетя Марина.
– Щи иди лопать, – весело пинала она супружника. – Санек, пошли с нами щи есть! А?
Я отнекивался, бабушка строго-настрого запретила мне без ее ведома есть что-то у чужих. Да и щей мне никогда не хотелось.
Этот кочан капусты, из которого щи, тетя Марина сегодня утром ловко выцыганила у шофера грузовика, тормознувшего возле нашей «бассейны» залить воды, – как и все шоферы это делали, почему-то из множества городских колонок облюбовав с незапамятных времен именно нашу. Над бортами изъездившегося «газона» высилась зеленая капустная гора…