Александр Анфилов – Морозных степей дочь (страница 11)
– Так выйдем на волю – ты мне поможешь, – бесшабашно улыбнулась она, тепло глянув на Рэя своими белыми глазами. – А ну как устроишь в какой приличный дом кухаркой или постирухой, а то и с малышней возиться. Я ж так-то баба работящая! Давно решила, что больше не буду заниматься воровством, не вышло из меня лиходейки.
– Выйдем, ага, мне тут еще шесть лет спину гнуть.
– Да ты не хандри, соколий. Сожалеть – пустое, – философски заметила она, потрепав героя по обритой голове.
– Не понимаю, как ты тут справляешься.
– Живу пока живется, и ты приживешься. Авось, мне здесь-то даже и лучше. Вот жду, когда мой срок истечет, а возвращаться всё одно некуда. Семьи у меня нет, дома тоже. Разве только в дикий Северный край податься. Мать у меня северянка, – сказала Лиша, показав пальцем на свои белые глаза, – видимо, узнаваемую черту северного народа. – Вслед за отцом она приехала в Воложбу, где я и родилась. Но они оба умерли от болезни, а сводный брат выгнал из избы еще девчонкой.
Рэй выдохнул:
– Вот и дался я тебе? О себе бы подумала.
– Ай, ну не перетягивай так сильно! – стукнула она по руке, но затем с удивлением отметила, что повязка на палец наложена просто идеально. – Утомил ты. Понравился может? – бросила она, и вскочила на ноги. – Пошли работать!
* * *
Каторжане трудились, пока темнота вновь не опустилась на окрестности. После дня на лесоповале Рэй не чувствовал рук.
– Уже содрал мозоли? – Лиша протянула напарнику пучок засушенных листьев. – Прожуй, а потом приложи к ссадинам – быстро заживет.
Рэй поглядел на травы в руке, а следом на окружение. На деле барак оказался вовсе не таким грязным, как привиделось вчера. Бедным до страха, но не грязным. Все койко-места были заправлены стираным бельем, лишних вещей по углам не валялось, сами арестанты были на удивление чистоплотны. Кроме гузаков, конечно, которым разрешалось мыться только обмылкой – остывшей водой, использованной другими заключенными. Виднелась ежовая рукавица арестантского режима, которая не допускала беспорядка и излишеств. Вот только…
– Пасюк! Берегись, пасюк бежит! – закричал один из острожников, предупреждая об опасности голубоглазого паренька, которому уже досталось за сегодня.
По полу мелькнула быстрая серая тень, которая вмиг оказалась у того под ногами; новичок ахнул, испуганно вскочил на шконку; мужики рассмеялись.
По половицам пробежал вовсе не лесной монстр, пасюками тут звали крыс. Грызун мелькнул под нарами парня и скрылся в стене. Пасюков не то чтобы любили, но и не обижали, ведь барак был домом и кандальнику, и грызуну.
Тут в мужское крыло вошел пышногрудый мужик с толстыми усами, из которых торчал шпилем нос. Главарь тех, кто вчера приобщал Рэя к поруке. Он по-хозяйски обвел взглядом притихших заключенных, деловито прошагал по комнате до спального места Лиши, взял ее под запястье и повел за собой. Та что-то ответила, подавшись назад, однако длинноносый свел брови и, сыграв мышцами, сильнее дернул за руку.
Рэй поднялся и окликнул, запоздавши соотнеся свой статус со статусом сударя Носа. А как было смолчать?
И Нос остановился. Кажется, миг он даже подивился этакой дурости. Они встретились глазами, и, ох, лучше бы Рэй молчал. Столь тяжелым и колючим был взгляд этого человека.
О, Нос не просто смотрел, он испытывал на прочность саму душу. Сразу захотелось отвернуться, попросить прощения. Не за зря Нос входил верхнюю касту. Он медленно надвигался, видимо, прикидывая, в каком порядке будет ломать кости зарвавшемуся новичку. Рэй вызывающе смотрел в ответ, понимая, что еще секунда, миг и сама его душа надломится в этом молчаливом противостоянии. Не чувствуя ног, он всё же набрался смелости указать, что сударыня Лиша вовсе не хочет идти с сударем Носом.
Но сударыня в защите не нуждалась. Лиша вырвалась из хватки Носа и изо всех сил толкнула в грудь. Да только не Носа, а именно Рэя.
– Сказала тебе, отвали! Пёс! – рявкнула она, после чего положила руку на грудь носатого и произнесла ласково: – Слабый он на голову, ты не сердись. Сам же просил его устроить, я с ним возилась, он и навоображал.
Лицо главаря сразу смягчилось:
– Ох, сердобольная ты моя! – ухмыльнулся Нос, да и увел ставшую сговорчивой Лишку за собой, более не взглянув на пса.
Герой опешил от столь неожиданной реакции подруги, проводив пару растерянным взглядом. Бестолково присел на шконку, поймав взгляды других заключенных и даже не сознавая, как ему только что повезло.
Масть в Бересте была фундаментальным свойством личности. Она определяла, где кандальник спит, какую еду получает, какие вещи может иметь в распоряжении, а главное, как общается с другими кандальниками. Скачок, то есть поступок не по масти, что минуту назад сотворил Рэй, мог подсолить жизнь на годы вперед.
Вернулась Лиша перед отбоем. Глаза ее сосредоточенно следовали по половицам, избегая встречи с кем-либо. Стоило Рэю подойти, как девушка молча закрыла занавеской свое место. Казалось бы, всё закончилось, но даже в темноте барака Рэй прочел ее взгляд. Так открылась цена, которую Лиша платила за покровительство.
Закаты и рассветы сменились неделями, и скоро каждый день стал в точности похож на предыдущий. Чесноки валили хвойник – то была основная и самая изнурительная работа. Граница действующего лесоповала плавала в трех-пяти верстах вокруг лагеря. Очищенные от ветвей стволы сортировали: смолистая лиственница шла на строительство домов для зажиточных крестьян и купцов; белая ель, носившая свое имя за молочный цвет древесины, отличалась высокой плотностью и использовалась для изготовления мебели, посуды и инструментов. Многое делали прямо в поместье, в мастерских. Право заниматься такой творческой работой, конечно, даровалось не каждому.
Скоро устоялся снежный покров. В Бересте, за исключением мелочей, не происходило ничего. Дни поздней осени падали всё короче и холоднее, пока русло реки не сузилось под белым покрывалом, оставив серую змейку посредине.
* * *
Холода крепчали, а снега́ в лесу росли.
Пришел студень, первый зимний месяц, а за ним беспощадный на морозы трескун. С морозами в Бересту пришел голод. Пустая каша, репа и хлебная тюря изо дня в день не давали питательных веществ, которые требуются, чтобы работать в морозы на лесоповале. Заключенным выдали теплую одежду: фуфайки и тряпье, которым следовало заматывать ноги и голову.
В единичные ясные дни тусклое зимнее солнце, которое тут именовали Хорсом, с трудом взбиралось до трети небосвода, рыскало над еловыми пиками пару часов и снова, влекомое неодолимой силой, проваливалось за горизонт в тёмно-желтом зареве.
Река давно закрылась, и заключенные ходили по ней на другую сторону, где валили тот же лес, только чуть ближе. Работы никто и не думал отменять из-за закрытия навигации. За всё время новых заключенных приводили дважды, пешком, прямо через леса. Обморожения среди каторжников стали обыденностью.
Вскоре заболела Лиша.
Вдобавок к отвратительному питанию, внутри барака стоял нестерпимый холод. Только места поблизости от печи обогревались сносно. Заключенные грудились на полу, оставляя нары, удаленные от тепла, однако согретого пространства недоставало.
Рэй выхаживал Лишу всеми силами. Первым делом он отогнал от нее знахаря, который велел пить маковый настой, чтобы снять кашель. Оказалось, что местные имеют совершенно дикое восприятие болезней: те считались живыми существами, что селятся в людях, вызывая недуги. Болезни, будучи живыми, конечно, нападали на человека, когда тот не мог их заметить, например, ночью. По этой причине долгий сон тоже считался первоисточником болезни, тогда как работа, напротив, закаляла организм, измором выводя вселившееся в душу лихо.
Не одна Лиша, но и другие заключенные страдали от плохого питания, которое нередко доводило до куриной слепоты. Милые, что питались куда лучше, не испытывали таких симптомов и тем не стеснялись демонстрировать свое превосходство. Рыба в ответвлении Медвежьих притоков, на котором стояла Береста, водилась мелкая и костлявая, в основном пескари и шипастые окуни. Говорили, что в соседних, более глубоких притоках водится щука, но до них заключенных почти не отпускали.
Рэй истово бился за жизнь подруги. Куриный бульон, компот из мороженой смородины, настой укропа – лучшее, что он смог измыслить против цинги и кашля. Всё пришлось выменивать у милых по грабительскому курсу.
Болезнь напарницы была непомерно тяжела для Рэя. Сознание залепляли ненастные дни: подъем затемно, сборы, работа, которая каждым днем подтачивает здоровье, возвращение в лагерь. Ночь руки гудели от бесконечных ударов по мерзлым стволам.
«Если она умрет, я…» – думал он очередным тёмным утром, голыми ладонями удерживая плошку вареной репы с хлебом, и опять побоялся закончить это предложение словом, что так и просилось на язык – сдамся. О геройстве и мыслей не было. Побег чрез снега был немыслим.
Последним из бегунов был Яшка, паренек, который даже на порубных харчах не утратил сложения атлета. С ним-то и случились странности.
Яшка отбывал за убийство: ночью залез в дом к дочке сельского ростовщика, а когда был застукан за делом, с дуру схватился за кочергу и зашиб младшего брата возлюбленной. Родом из крестьянской, но состоятельной семьи, он так и не примирился с неволей, отчего, хочется верить, подвинулся рассудком. А хочется верить потому, что, ежели Яшка всё-таки был в своем уме, то его слова не оставляли ничего кроме тревоги.