Александр Андреев – Предел упругости (страница 14)

— Ван ден Берг. По делу об инцидентах. Хотя… — он коротко усмехнулся. — После смерти Фуко-Леви любое расследование напоминает вскрытие. Причина смерти ясна с первого взгляда. Удар молотка. Но приказ есть приказ. Нужно составить отчёт, где будет всё, кроме главного.

Алекс сел и жестом предложил ему место.

— А что главное? — спросил он.

Мартин сел, но не расслабился.

— Главное, что система, призванная исключить насилие, породила его в самой чистой форме.

Он посмотрел на экран, где MINERVA изображалась как спокойная рябь.

— Хочу узнать мнение специалистов вашей корпорации, как оператора системы — что, чёрт возьми, происходит?

— Диагноз уже озвучен, — тихо ответил Алекс. — «Синдром семантического истощения». И лечение тоже уже выбрано.

— «Гармония»?

— Да. Проект «Кронос-Биофарм».

Мартин кивнул, будто поставил галочку в собственной голове.

— Они везде. Когда копаешься в причинах, начинаешь смотреть, кто крутится вокруг эпицентра. «Кронос» крутится.

Алекс вдруг ощутил странное облегчение. Его сомнения не паранойя. Их видит ещё кто-то.

— Они получили официальный мандат: полный доступ к инфраструктуре MINERVA. Нейросеть станет для них либо системой доставки… либо системой прицеливания.

Он замолчал на секунду, колеблясь. Потом продолжил:

— Я был у премьер-министра. Пытался предложить альтернативу. Не блокаду эмоций, а естественный буфер.

Он рассказал коротко. Корреляция, «Хор», графики. Чем всё кончилось: «красивая гипотеза» против «гарантии».

— Я не верю, что это просто лечение. — Алекс помолчал, подбирая слова. — Слишком всё удобно. Кризис растёт — и мгновенно появляется спаситель с готовым решением. Мне кажется… — он запнулся, понимая, как это звучит, — мне кажется, этот синдром если не спровоцирован, то использован.

Мартин ждал.

— Чтобы создать дефицит времени. Чтобы загнать всех в угол.

Лицо Мартина оставалось каменным — маска профессионала, видевшего слишком много трупов. Но глаза работали: они скользили по Алексу, словно сканируя не слова, а намерения, отбрасывая шелуху корпоративной риторики и цепляясь за крупицы искренности. В них читался опыт человека, знающего: самые страшные преступления совершаются с безупречными документами в руках.

— У вас есть доказательства? — спросил он наконец. — Хоть что-то, кроме корреляции и ощущения?

Алекс развёл руками.

— Только статистика. И логика, которая кричит. Зачем «Кроносу» такая спешка? Почему их решение единственное на столе? Почему «полный доступ» сразу, без этапов? На эти вопросы нет ответов. И задавать их уже некому. Решение принято. Мне остаётся… интегрировать.

Мартин медленно поднялся и снова подошёл к окну. Внизу город двигался ровно, будто ничего не происходило.

— Формально моё расследование — инциденты. Причины. Предпосылки… Гипотеза о внешней провокации выходит за рамки мандата.

Он замолчал на секунду дольше, чем требовалось для дыхания. В этой паузе решалась судьба их разговора.

— Неофициально... — голос комиссара стал тише, тяжелее, — у меня ещё есть люди. Те, кто помнит, что закон пишется для живых, а не для графиков стабильности. Люди, которые умеют искать улики. Если «Кронос» везде, они должны оставлять следы. Фонды. Подрядчики. Увольнения. Судебные дела. Тихие компенсации. Любая тень, цифровая или бумажная.

Алекс встал. Протянул руку. Не как формальный жест, а как согласие на риск.

Мартин пожал руку. Крепко. Коротко.

Дверь закрылась. Алекс остался один.

Графики на экране продолжали пульсировать — ровно, успокаивающе. Алекс смотрел на них и думал о том, что, возможно, только что подписал себе приговор. Или, наоборот, впервые за долгое время сделал что-то правильное.

Глава 9. «Сверчок»

1 мая. 07:03. Сент-Элуа-де-Буа. Заповедник R-447. Сарай-мастерская.

«Мул» остановился у распахнутых ворот сарая. Грузовой робот смешно перебирал всеми шестью ногами, выбирая место, — шелест сервоприводов, будто он что-то бормотал себе под нос. Лукас шёл рядом, очки на лбу, на щеке — свежая полоса масла. В руках разобранный контроллер ветряка.

Он положил его на стол и кивнул в сторону «мула». Там, на куче брезента, лежал снятый трёхметровый сегмент углепластиковой лопасти.

— Трещина. Не свежая. Ещё контроллер дурит. И я знаю, кто неделю назад проводил профилактический осмотр.

— Гремлин, — сказал я.

Лукас кивнул. В его голосе мелькнула та усталая злость, которая бывает у тех, кто уже привык, что взрослые не слушают:

— Он гений цифры, пап. Но лопасть не цифра. Она треснула и молчит. А он думает: зелёный свет — значит, всё работает. Материал не умеет жаловаться. Только ломаться.

Я хотел ответить, но в глубине сарая кто-то кашлянул. Нарочито.

Из-за стеллажа вышел Гремлин. Двадцать три года, худой, стремительный. По документам — Матиас Клаасен, но здесь его никто так не называл. Двадцать три года, худой, стремительный — таким бы играть в настольный теннис, но он выбрал паяльник и клавиатуру.

— Привет, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Лукас не ответил. Стоял и смотрел на лопасть. Пальцы сами коснулись края — не проверяя, а просто касаясь. Как будто материал мог ответить, если его не торопить.

— Это лопасть, — сказал он наконец. — Она держит нагрузку или не держит. Третьего не дано.

Гремлин подошёл ближе. Взял контроллер двумя пальцами, как берут что-то хрупкое и чужое:

— А это? Тоже «держит или не держит»? — Он повертел его в руках, разглядывая со всех сторон. — Или это просто пластик, которому ты не доверяешь?

— Я доверяю тому, что не врёт, — ответил Лукас. — Материал не врёт. А контроллер показывает зелёный, когда всё уже сломалось внутри.

Гремлин хотел что-то сказать, но Лукас перебил — не громко, так перебивают, когда боятся, что не договорят:

— Я не хочу, чтобы ты делал вид, что не при чём, когда ветер нам это отломает. И купола останутся без питания.

На секунду повисла тишина. Гремлин посмотрел на контроллер в своих руках, потом аккуратно, почти осторожно положил его обратно на стол.

— Ладно, — сказал он. — Ты показываешь, как чинить трещину. А я рассказываю, почему контроллер дурит. Потом решим, кто из нас притворяется.

Он улыбнулся — коротко, без иронии.

Лукас не улыбнулся в ответ. Но плечи у него чуть расслабились.

Я стоял в стороне и смотрел. Это был тот редкий случай, когда подросток и молодой взрослый спорили по делу, а не выясняли, кто из них главный. Я не вмешивался. Пусть.

Лукас вытащил сегмент лопасти из кузова и перенёс на стол. Кусок был лёгким для своих размеров, но неудобным — длинный, скользкий, упругий. Трещина шла не по линии: она уходила внутрь слоя и расползалась под поверхностью, как коррозия под краской.

— Видишь? Лопасть давно уставала. Микротрещины шли под кожей, наружу не вылезали. А теперь — здрасьте.

Гремлин присел рядом, повторил жест Лукаса. Коснулся композита — и отдёрнул пальцы, словно обжёгся.

— Я не чувствую этого, — сказал он, глядя на свою руку. — Для меня это… молчит.

Лукас посмотрел на него. В этом взгляде была не жалость — скорее понимание.

— Поэтому я и злюсь, — сказал он тише. — Ты чинишь то, что не слышишь.

Гремлин кивнул. Не спорил.

Он поднялся и пошёл к верстаку.

— Осциллограф где?

Я молча кивнул на полку. Старый осциллограф стоял рядом с лаком и тряпками. Гремлин включил его. Экран мигнул и ожил дрожащей линией. Он раскрыл контроллер, подключил щупы. Потом снял свою коробку и подцепил к длинному оголённому проводу, который висел вдоль стены — старому, непонятно зачем оставленному.