Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала (страница 18)
– Не надо Антип, умоляю, не надо…, ты же хорошо знашь…, его я люблю одного.
Обросев чуть отшатнувшись от Елены, заговорил еще более горячо, восклицающее пылко:
– А коль баешь так…, то и ты не шипко-то сыпь себе соль на рану! Вот помяни мое слово, все у вас сладится, слюбится…, как у нас говорят, всяку болячку ить терпение лечит.
– За свое терпенье я не печалюсь…, тока соперница моя уж больно баба умная, да ловкая.
– То што умная, так то ж те на руку. Кавды ж ето Оська потерял, што имет. Так што не шипко-то горюй…, дай волю времечку…, у бога чудес много!
Антип поднялся и, как будто бы, сидя возле Елены на лавке, расстался он со своей усталью, легко и молодцевато поспешил вприпрыжку на берег, к морю.
– Антип, а с кем ты нонче в доле…, с кем рыбачишь?! – приподнявшись с лавки, проголосила вдогонку ему Елена. Не оборачиваясь, Обросев ответил уже на ходу:
– Ты чо…, не слышишь чо ли, хто ревет на берегу!
С морского берега до слуха Елены доносились, то одиночные вскрики воротовых погонщиков лошадей, то отрывистое взгаркивание, то зычное, но не вполне членораздельное людское многоголосье, а то и заразительно громкий смех. И все эти звонко-высокие, или басовито-горластые звуки, хаотично мечущиеся по побережью, тут же гасли, за поскотиной толокой, растворяясь в дикоросной непролази прибрежных гущ. Переместившись с Мочища, встал на ночную тонь в устье Топкинского правобережья закидной невод Ивана Хамоева. Прислушавшись к обрывкам людского гомона на берегу, Елена посветлела лицом: «Видно там же, куды так поспешает Антип, должно быть, суетится и мой муж».
В след за Антипом, мимо погруженной в тягостно-невеселые думы Елены, точно пропорхнувшая стайка мелких птиц, говорливо просквозила местная, подростковая ребятня, спешившая на берег не иначе, как помогая взрослым, жечь там попутно все еще беззаботно и весело вечерний костер. Верховодили спешащими ребятами Кузька Власов и немногим младший его годами брат Васька, да не разлей вода дружок последнего Федька Трескин. Не успели смолкнуть ребячьи голоса, как не мене шумно-говорливой гурьбой, на помощь своим родителям рыбакам прошествовала на берег, более старшего возраста сухинская молодежь. Шедшая впереди цепочка девчат, взявшихся друг с дружкой под руки, непринужденно о чем-то весело говорила и смеялась. Елена безошибочно разглядела в ней статную, чуть полноватую, с длинной, ниже пояса золотистой косой Ольгу Филиппову и темноволосую ее подружку Елизавету Дружинину. Чуть приотстав, валили за девчатами нестройной толпой молодые парни, бравадно попыхивая доморощенным самосадом, приглушенно о чем-то переговариваясь, и взрываясь обрывистым смехом. Шли повзрослевшие ребята Ивановы, Ненашевы, Куржумовы и еще, вероятно кто-то из Чирковых. Семка Тетерин шел с Харламом Власовым и нес гормонь, небрежно на плечо ремнем накинутую.
А здесь, у ворот собственного дома, обнесенного глухим бревенчатым забором, витала обособленная, и только её сумбурная коловерть душевных страстей, исходящая, от разладившихся горько-сладких супружеских взаимоотношений с мужем. Когда в супружестве такие эмоционально психологические понятия, как верность и друг, в одночасье сменяются на измену, то душевное состояние любой женщины, подвергшейся такому испытанию, непременно наполняется неуемной ревностностью и все ослепляющей яростью безотлагательной мести. Но такая беспощадная женская самолюбивая жажда неминуемо вызывает и собственное тяжелейшее самотерзание. Вот и Елена, казалось, уединившаяся от всех и вся, устало прикрыв глаза, сидела, полно погруженная в себя. А жгучая боль, исходящая от душевных мук, вызванивая мелкими молоточками в висках, проявлялась в ее сознание противоречивыми переменами, то надеждой, то сомнениями, то горьким разочарованием в самых злобных помыслах, а то и отчаянием, или уж совсем жуткой безысходностью.
Еще большей невыносимостью, стало полниться жестоко пораненное душевное состояние Елены, как только завиднелись на берегу горящие костры рыбаков и весело гомонящейся там молодежи, а до слуха донеслись тоскливые, точно рыдающие слова песни:
– Говорят мне люди, я стройна и красивая. Но к чему красота, если я не счастливая.
Если он изменил и с другою милуется. Если так нелегко мне одною горюется.
С нестерпимой болью прислушиваясь к красиво-певучим голосам молодых и жизнерадостных девушек, исполняющих глубоко страдальчески эту песню, но, без всякого восприятия и личного переживания, Елена еще больше уколола тем свое и без того раненное самолюбие и залилась слезами. Плакала долго, горестно и навзрыд, но потом не заметила, как прекратила и успокоилась. Горечь выплаканных слез принесла ей некоторое облегчение, и слушая игру гармоники и слова других тоскливо жгучих песен, звучащих невдалеке, она проявляла к ним, уже не то какую-то сдержанность, не то полное безразличие.
В седовато-кисейных сумерках надвигающейся ночи, в необъятном, бездонном куполе небес, исчезала безоблачная ясень, лазурно-благой чистоты промелькнувшего дня. В замеревшем безлюдье деревенских улиц расплескалась, до колючего звона в ушах тишина.
Елена скинула с ног чарочки и, ощущая босыми ногами, невероятное блаженство от соприкосновения с земною твердью, почувствовала, как боль мучительных страданий начала постепенно покидать ее истерзанную душу. Струящиеся волны прогретого за день воздуха ласковой негой тепла касались ее оголенных икр, а ступни приятно холодила парниковая сырость обильно переувлажненной от минувших дождей земли. Возле бревенчатого забора, наглухо окаймляющего с улицы придомовую ограду Бабтиных, где жердевая изгородь стыкуется с ним, в молодых, свежо зеленеющих травах, сумрачно, желтовато маячило множество одуванчиков. Елена поднялась, и мягко ступая босыми ногами по приятно-нежной зелени, приблизилась и склонилась над ними. От цветов исходил едва уловимый, с примесью легкой горечи, медово-травяной запах. Она нарвала их, и без всякой премудрой затейливости сплела венок а, возвратившись к скамье, водрузила его себе на голову.
Хлопнула калитка ворот и на улицу вышла свекровь, ее сестреницы и уселись рядом с Еленой. Заслышав песнопение, доносившееся с берега, Анна засветилась улыбкой:
– Эка чо бравенно-то го-ло-сят!
– Молодь…, имя чо не голосить…, а тут старость…, хвори разны долят – привычно ворчливо проскрипела Дарья. Но ее незамедлительно осекла Александра:
– Но, смотри ка…, беда уж как шипко-то ты остарела!
– Да будет вам, раскудахтались…, не ловчей ли, спеть и нам – урезонила сестриц Анна.
– Тажно Евдоху надо покликать – согласилась Дарья и обласкала глазами невестку – Вали Ленка живее, да зови-ка ее суды…, она-то уж бяду как бравенно вспеват.
Подоив коров и управившись с вечерними хлопотами по хозяйству, Евдокия, повечеряв, готовилась уже, было к сну. Несколько поупрямившись, она прихватила с собой балалайку и следом за Еленой вышла за ограду. Родственницы Дарьи, давно уже наслышаны были о семейной неурядице в доме Бабтиных и, глядя на посеревшее, заметно припухшее от слез лицо Елены, Анна, хитровато просияв лицом, запела сипловато-дрожащим голосом, ныне музыкально называемым меццо-сопрано, широко известную русскую песню, выводя, несколько занижено верхние звуки ее слов:
– Ах вы сени мои сени, сени новые мои,
Но молодым, более чистым, выразительно-красивым пением подхватила Елена в той же части звукового диапазона, и ее эффектно звучно поддержала Александра:
– Сени новые, кленовые, решетчатые!
К умелым и несбивчивым голосам Анны, Елены и Александры присоединилась низким контральто Евдокия. Старчески дребезжащей хрипотцой подхватила и Дарья:
– Вышла женушка краса, да за новые ворота,
мужа там она встречала, удалого молодца!
Особенно в этой заключительной строфе песенного четверостишья, еще более ниже, почти альтом выводила звуки, ударно-восклицающая Евдокия. А остальные певуньи, напрягши связки, вторили выше, разъединившись, как при хоровом исполнение, по голосам:
– Мужа там она встречала, ох…., да удалого молодца!
Спев эту не мудреную, но веселую и привлекательную в смысловом и словесном значение песню, певуньи смолкли, точно прислушивающиеся к такому же звучному пению песен на берегу. Но Дарья, как будто бы забыла на время про свою старость и недомогание, молодцевато подскочила с лавки и, раскинув широко руки, заходила по кругу, приплясывая и притопывая ногами, заголосивши частушкой:
– Меня бабку старую, завернули в тряпку.
Поливали день водой, чтобы стала молодой.
Выскочила на круг и Елена, и под заливистый аккомпанемент балалайки в руках Евдокии, ловко и замысловато проделав босыми ногами женские плясовые «Па», зачастила:
– Я, бывало, всем давала, сидя на скамеечке.
Не подумайте плохого, из карманов семечки.
Сестреницы Дарьи выдали приятным, тонально не сбивчивым на слух, двуголосьем:
– Пойдем плясать, на ногах баретки.Будем ноги поднимать, выше табуретки.
Наигрывая удало на трехструнном инструменте, не отстала от плясуний и Евдокия:
– Были с милым молодыми на море ходили.
Рыбу омуль добывали, и нужды не знали.
Наплясавшись и наголосившись частушками женщины, отпыхивась, и весело смеясь, гомонливо переговариваясь наперебой, возвратились и сели на лавку. После недолгой паузы молчания, Александра запела с отрывистым ударением в песенном междусловие: