Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала (страница 17)
На плите парил в носок, мелко подергиваясь крышкой, только что вскипевший чайник. Присев к столу на табурет, Осип всего лишь холодно кивнул головой приветственно Елене, и обернувшись к матери, сказал:
– Мама, шипко тороплюсь, линула бы ты мне поскорее чайку горяченького.
Произнесенные Осипом слова обращения к матери, нестерпимо больно стегнули и без того уязвленное самолюбие Елены и она отвернувшись к окну неловко смахнула навернувшуюся слезу, замигав часто, часто большими красивыми глазами. Подавая беленый молоком чай и свежеиспеченные хлебные лепешки, мать, взглянув на сына, не осенившего себя крестом, старческим голосом повелительно проскрипела:
– Будет те чаевничать-то антихрист хворый…, по-перва бы к образам оборотился.
Спохватившись, Осип обвернулся к переднему, красному углу горницы.
– Господи прости мя…, ить все бегом, бегом! – бормочущее вскрикивал он, крестясь размашисто, и мелкими глотками отхлебывал горячий чай.
– Куды опеть бежишь, как дикоплеший? – недовольно спросила сына мать.
Но Осип уже вскочил с табуретки и суетливо засновал по избе, переодевая исподнее, верхнюю рубаху, и натягивая штаны ответил суматошно матери:
– Мама, я ить ужо сказывал…, шипка тороплюсь. Вишь, заскочил мимоходом, сичас край на-а поспеть на Тунгусье.
Елена, обидчиво насупившись, молчаливо наблюдала за спешными сборами мужа. Торопливо одевшись, Бабтин махнул рукой и едва коснувшись, чиркнул торцом ладони по горлу своему, вспыхнув улыбкой горделивого восторга:
– Рыбешки паря нонче привалило во…, ей богу, пропастища! – и еще раз побожился.
Уже при выходе из избы, пробормотал он что-то не разборчиво, но вполне членораздельно дополнил к только что восторженное сказанному, проявляя заботу о семье, как глава её:
– Там на свеженину Хабулька должон был, принесть…, так варите, жарте, да ешьте.
Хлопнула входная дверь избы, а Осип уже сидел на крыльце и обувался.
– От-то мнечиньки, пособи те осподи, коль ладно все получатся! – радостно запричитала Дарья, набожно крестясь и осеняя тем же сына вдогонку.
– Знаем мы его привалы!.. – взволнованно отозвалась Елена, намекая свекрови на распутное поведение сына. И она плаксиво надув губы, обронила раздраженно и обиженно – Он мама, шашни крутит…
– Ты чего такое вздумала…, с кем ето он? – притворно удивляясь, переспросила старуха.
Сухинская деревушка небольшая, деревенская молва давно чесала до всего досужие ба-бьи языки и мать Осипа, конечно же, была осведомлена об этом, не хуже других.
– С Нюркой трактирщицей.
– Эка бединушка…, а откуль прознала…, хто тебе успел тако нахлюпать?
– Каво хлюпать-то, кавды Авдотья Хамоиха намедни, ижно вся иззлорадствовалась.
– Ты девка, веры ей не шибко-то давай, она ишо та злыдня…, помело деревенское.
– Она-то хошь и помело, так ить и другие не молчат…, кажный норовит больнее укусить.
– От зависти Ленка люди чо хошь те наплетут, жить то, слава богу, куды с добром стали – помедлив, недовольно ответила старуха.
– Да не нужно мне в таком разе его добро, гори оно огнем полыменем! – и из её, в после-днее время бессонно измученных глаз, брызнули обильно бабьи слезы, так давно зреющего и наконец-то прорвавшегося душевного страдания. Она отбросила хлопоты по посадке в печь тронувшихся караваев хлеба, и обессилено присев у стола на табурет, глянула рассеянно в кружку, с так и не допитым чаем мужа, и горько зарыдала.
Дарья не согласная с ней, отшатнувшись, отвернулась. Гневливо всплеснув руками, она раздраженно хлопнула ими по костлявым бедрам своим и итожила разговор:
– Но, да не скажи, поживи с мое, да хлебни-ка голодухи…, не то запоёшь, ишо милушка!
На ее вдруг построжавшем лице от нахлынувшего неудовольствия, еще более заметно проявившись, стали выравниваться, нервно подергиваясь, многочисленные складки морщин, пожившей уже немало на белом свете лет женщины, повидавшей предовольно всяких невзгод и множество самого разного, горького лиха.
Глава 8
Весь день Елена, как будто сама не своя пребывала в сильнейшем расстройстве своего душевного состояния и как тень, бестолково сновала из угла в угол по дому. Она ни нигде не находила себе места и не в чем применения, а если и бралась за что либо делать, то все у нее валилось из рук. На ее лице, припухшем от слез грустно поблескивали заплаканные глаза. Безразличным взглядом она скользила ими мимо всего и всякого, не задерживая ни на чем, своего отрешенно-рассеянного внимания. Такое, поникши упадническое настроение её, конечно же, не могло оставаться незамеченным свекровью. Разумеется, оно вызывало в ней одновременно и раздражение, и неподдельное беспокойство. Не скрываемо досадуя тем на невестку, она скрипучим, старческим голосом занудливо ворчала:
– Докуль ты окаянная…, адали как приведенье будешь шастать?!
– Вам-то не все ль равно…. – отзывалась та «обметая» глазами меланхолично стены дома.
– Хм…, было б все рамно, молчала бы…, а то ж ты голубушка на сносях.
– И кака в том печаль ваша?
– Да в том-то и вся…, как не изводись, а о дите подумать те на-а! Легла бы хошь чо ли…, анафема ты хворая…, будет те мордоватьса то! А и вправду, милушка…, приляг, полежи.
Елена, впадая в еще большее расстройство, не старалась перечить свекрови, уходила в спальный супружеский угол и ложилась на кровать. Но как только старуха покидала ее, вставала и продолжала бесцельно слоняться по дому. Дарью, занятую делами на кухне, это хоть и не доставало слишком, но тревога и не безучастие к душевному страданию невестки, все же взвинчивали ее. И старуха, преднамеренно гремя разной кухонной утварью, продолжала нарочито громко высказывать свое мнение на этот счет.
– Вот черти-то полосатые навязались на мою старость. Один черте знат, где носится сломя голову…, гля семьи ж стараться…, а ету…., спасу нет, ремность бяда как душит.
– Какая ж, ето ремность мама…, кака!? И пошто вы, мне-то…, нисколь не верите!
– Дура, ты Елька, дура! Склоки ж ета, склоки…, бабье пустозвонство, и не боле! На твоем месте я б тока плюнуть схотела, да растереть на ихаих.
– Вам-то чо, не плюнуть…, вы ж сыночка словами эдакими выгораживаете, а мне ужо и моченьки никакой терпеть все ето нетука.
– Ой, нет, нет! Как вы надоели мне со своим бедламом, бардашные. Поеду ка я нако сь к девке…, на Кудару…, там хошь поживу наспокое, отдохну от вас чертей, окаянных.
Так для Елены прошел, протянулся, казалось бесконечно нескончаемой день, и наступил наконец-то вечер. А тем часом возвращаясь с побережья после засолки рыбы, заглянули в дом Бабтиных двоюродные сестры свекрови, Александра и Анюта, дочери Тихона Филонова. Сославшись на недомогание, Елена отказалась с ними чаевничать, встретила с пастбища возвращающийся скот, и попросив в одиночку подоить Евдокию коров, присела на лавку у ворот, оставшись одна за оградой.
После сильных штормовых ветров и проливных дождей, над водной гладью угомонившегося Байкала, стелилась седовато-глянцевая просинь, и точно тщательно отутюженная, ничуть не шелохнется и не всколышется. Летний, теплый вечер погружался в благоуханно окружающее совершенство идиллии природной, и обвораживающее нежно лепетал несказанной благодатью, хрустально тонко вызванивая высокими нотами своего пригожества.
По проулку к морскому побережью, неожиданно вынырнувший откуда-то сбоку из топкинских тальниковых зарослей, забавно чикиляющей поступью вышагивал, со всей очевидностью изрядно наработавшийся за день Антип Обросев. Завидев Елену, он приостановился и кивнул ей приветливо головой.
– Здорово землячка!.. Как поживаем? – участливо справился он.
Посеревшее от усталости лицо Антипа, казалось, озаряла какая-то смешливо блуждающая улыбка и Елена, словно споткнувшись об нее, чуть осеклась, откликнувшись в ответ:
– Здоровья и тебе…, Антип…, Демьяныч!
Сконфуженность и побледнение лица Елены не ускользнул от внимания Обросева, и он решительно подвернул к ней. Присев рядом, Антип глянул на нее. У той нервно подергивались губы, а из глаз вот, вот готовы брызнуть слезы и она порывается встать и уйти.
– Ты чего ета…, а?! – полный серьезности, участливо спросил он.
Елена с усилием подняла глаза и подрагивающим взглядом скользнула по его лицу. Над Антипом потрясающее привлекательно плескалась бездонная голубизна безоблачно лазурного неба. Дневное светило, неумолимо скатываясь «Заморе», в своем ярком разливе вечернего свечения, точно золоченой аурой святого, лучистым веером плавилось над его головой и окаймляло тем торжествующее всю его ладно скроенную фигуру. Вечерний отблеск закатной солнечной неги, блуждая таким золотым расплавом и по его лицу, контрастно выразительно скапливал световые тени под длинно-ресничными веками Антипа. Они то и создавали эффект насмешливой улыбчивости Антипа и Елена облегченно вздохнула:
– Я подумала, што и ты туды же…, надсмехатьса….
– Я…, надсмехатьса…, ето ишо почему же и над чем?!
– То ты и не ведаешь над чем?
– Ах …, вот ты о чем…, а не суета ли Ленка это длинноязыких?
– Чо хошь сказать…, брехня и наговоры людски про мово муженька?
– Брехня, не брехня, не охоч я дудеть чужу молву. На кажный роток не накинешь платок. Но скажу те ишо, хошь дело прошлое и дамно отболевшее, ты тока не гневливо восприми слова об етом…, была б ты моей, эх как бы все обернулось иначе!