Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала (страница 20)

Не обидели себя и приезжие, но в отличие от аборигенов, русские к выпивке достали на закусь продукты, из числа предназначавшихся людям стойбища. На оживающий шум из чумов, из прибрежных кустов поспешили присоединиться к ним и другие члены отога, в том числе и небольшая орда очевидно никогда немытой детворы. Максим угощал самогоном всех, кто бежал, подходил к телеге, вплоть до подростков несовершенолеток. Детям он щедрой рукой разбрасывал сладости. Вокруг стоял визг и невообразимый ор опьяневших людей, когда на тропе к стойбищу показалась, только что проводившая в Кичелинду мужа Лэтылкэк. Увидев происходящее, она на время опешила, как вдруг кинулась стремглав в чум, и тем же мгновением, вооруженная берданкой предстала перед Столбновским, у ног которого с протянутой рукой ползала косматая, седая старуха Айголик, жена уже мертвецки пьяного и совсем недвижимо лежащего на земле старика Тымауля. Она, широко открыв беззубый рот, ревела протяжно, словно стонала или плакала навзрыд.

– Дай! Дай…, мене! – вырывалось из рта ее, полу оголенное содрогавшейся телом.

Максим, в который раз было щедро, протянул ей спиртное, но Лэтылкэк вскочив на те-легу, одиночным выстрелом выбила из его рук наполненный до краев черпак. Молниеносно передернув затвор и вогнав новый патрон, она уткнулась стволом оружия в его грудь.

– Русский, останови это безумие, иначе ляжешь здесь сам, и навсегда! – сказала она впопы-хах грозно и разъяренно на родном языке. И Максим, в миг побледневший, точно полотно белое, со всей очевидностью, понял все сказанное без перевода.

– Говори чо делать? – сорвалось с его уст, знобко засодрогавшегося.

– Конь узда брал, туда вороти – она махнула стволом, указывая путь и направляя его на след, от едва заметной, давно не езжалой дороги, идущей в падь.

От выстрела, на миг замолчавшее стойбище, вновь громко взревев, накрыло отог все тем же разноголосым ором. Лэтылкэк направляя в нужное русло ситуацию с опьяневшей толпой, резким выпадом правой ноги с силой столкнула с телеги, изрядно початый бочонок. Толпа хлынула к нему. Максим развернув коня, повел его за узду, в сторону пади. В то же время жена шуленги, не сводя с него ствол, держала в одной руке оружие, другой же проворно и ловко подхватила вожжи. Стоя на телеге, она, вдруг грациозно изогнувшись с невероятной силой, обжигающе взгрела ими лошадь. Та, вздыбилась, вырвала повод из рук Максима и торцевым ударом оглобли, сбив его с ног, рванулась вскачь дорогой, ведущей вглубь таежной пади Илан Экнил.

Максим после полученной кратковременной контузии, едва восстановив дыхание, тя-жело поднялся на ноги, и покачиваясь ошалело обвел вокруг себя помутившимися глаза-ми. Сбитый и оглушенный сильнейшим конским ударом, он не слышал, как стих, и растворился в лесной чащобе, удаляющийся грохот тележных колес, ошинованных железом. Но в его слегка померкшем сознании продолжало отчетливо видится, как невдалеке на берегу, все так же, шаталась, ползала по земле и немым пьяным ревом голосила орда сухинского стойбища аборигенов Байкала. А в это время к нему уже спешили два его спутника. На их изумленно испуганных лицах, точно с такими же онемело открытыми ртами, завис без ответно всего лишь один единственный вопрос: – Ета чо было?..

А он контужено, едва разжимая задеревенелые губы, так же немо, от все еще не проходящего шока, жалобно и вымученно разжал рот на землисто-посеревшем лице:

– Ка-жи-ысь, ета и не баба…, а сущай дь-я-вол!

Здесь же на дороге, присев на корточки и свернув дрожащими руками цигарки, закури-ли они, не понимая как поступать дальше, как через время до их ушей донесся нарастающий грохотный шум. И секундами позднее, прогремел он мимо их, со звенящим оттенком металла, издаваемым тележными шинами колес. Лэтылкэк резко натянув поводья, остановила взмыленного и глубоко водившего взмокшими боками коня. Спрыгнув с телеги, легкой пританцовывающей походкой подошла она к ним, покорно встающими перед ней, невероятно смелой, молодой и обаятельной женщиной. Все с тем же, не прошедшим испугом, они вынужденно отвесили ей мелкий поклон. Она же в ответ лишь холодно подчеркнуто улыбнулась им презренно уничтожающей улыбкой:

– Твоя, сопсем полхой лючи! Моя не можна гобори, ходи чум гости тбоя.

К ней, слегка покачиваясь, подбежал крепко подвыпивший Уваул, и она грозно сказала:

– Собери тех, кто не совсем упился, и ребятишек взрослее, посильнее. Нужно срочно раз-грузить обоз. Эти трое тебе помогут. И она, вновь направив винтовку на потрясенных, и окончательно поверженных в безволие русских, продолжила грозно и повелительно:

– Телегим грузи дольжен тбоя обратно. Туда шагай, сторона не ходи. Моя стреляй, будим.

Лэтылкэк махнула стволом берданки, в сторону двух неразгруженных подвод. Уваул, первым засеменил стариковской походкой, а следом пошагали покорно Максим и остальные.

Через четверть часа, Максим и его товарищи, резво понужая лошадей, преодолели брод в обратном направление, и остановились на болотистом левобережье реки Сухая. Максим спрыгнув с телеги, бросил на землю, как обжегшись, из рук вожжи. Остановились за ним и лошади его спутников. Оглянувшись в сторону стойбища и редко размахивая руками, он в бессильной злобе, все еще подавленно ошарашенный, хищно ощерился и выдохнул:

– Вот зараза…, змея под-колодн-на-я!.. Не! Да, это ж сущай…, это ж, раз…, разбойник!

И вдруг в Максима, словно расплавленным свинцом, проникло, глубоко обжигая внутри: и все изощренное сознание, и всю самую малую клеточку такого сильного, мужского его организма, ощущение полного бессилия и какого-то не проходящего страха перед этой, еще почти совсем девчонкой. А главное, по его представлениям – из числа кого?!

Вот именно! До нестерпимо обидного, из числа всего-то каких-то, столь презрительно воспринимаемых им ничтожных инородцев. И он мысленно твердил, как какое-то заклинание: «Как же так могло случиться, он волевой, далеко не глупый, и не лишенный физической силы мужчина, привыкший в любых ситуациях постоять за себя, не смог противопоставить, какой-то там презренно ничтожной ороченке ничего?!». Вместе с тем удивляло его и то, что здесь за рекой на Мочище, размахивая от бессилия руками, едва преодолев парализующий железную волю страх, он вдруг безоговорочно отчетливо для себя уяснил:

«Она была явно сильнее его своим внутренним содержанием, сложенным из более силь-ного характера, чем у него и из еще чего-то совсем непонятного для его столь изощренной натуры». И вот это-то самое-то что, желал бы незамедлительно понять, при всем желании никак он не мог. Уму такого изворотливого дельца и самолюбца, в силу сложившихся поведенческих стереотипов его бытия давно в большом разнообразии людских сообществ, такое со всей очевидностью никогда и не станет осознаваемое понятным.

А это были обычные качества честного человека, порядочность, совесть и достоинство, и прежде всего, ее как женщины матери, наделенной еще и ответственностью, в том числе и за судьбы сородичей, столь низко и преднамеренно униженных Максимом поголовным пьянством и их беззащитной недееспособностью, противостоять такому изощренному злу.

Встретившись опустошенным взглядом с обозниками, как и он все еще сотрясавшимися мелким ознобом от произошедшего, Максим, быть, может, впервые в жизни превозмогал самолюбиво ощутимую боль от всего то незначительного надлома, его привычного неизменного цинично-лицемерного состояния души. И от того он жалобно утробно и сдавленно, словно израненный волк, изрыгнул из себя жгучее горестные слова, похожие, не то на поиск незаслуженного сострадания, не то, не более чем на тоскливый вопль:

– Не-э…, вы ета вид-да-ли…, а…. вид-д-дали?!

И покачиваясь, подошел к телеге, подобрал вожжи, обессилено сел на нее и, свирепело, понукая, погнал лошадь. За его телегой, не отставали и лошади его спутников.

Глава 10

Яшка по прозвищу Сахалин, он же Каторга, в приподнятом настроении, в четверти вер-сты от места впадения в Байкал, вершним, преодолел конским бродом Сухинскую речку. Под ним яловая, смиренная кобыла четырехлетка Звезданка, вынесла его на крутоватый взлобок невысокого яра противоположного речного берега, значительно правее стойбища сухинских эвенков и он громогласно понужая ее, правил прямиком к тунгусскому отогу.

Над байкальской тайгой просыпался утренний рассвет наступающего дня. Под речным яром, вплотную над белым кипением горной, говорливой реки, белесой паутиной копился и медленно сползал к Байкалу снежно-ватный туман. Там, еще больше сгущаясь, стелился он точно смятой, рвано-клочковатой постелью, по-над притихшими от безветрия водами. Над головой Яшки сизо-пепельное, едва рассветное, дождливое небо, продолжало без устали сеять мелко моросящими осадками. И от того, довольно намокший брезентовый лабошак, стал дебелым, а небесная влага начала постепенно, но уже ощутимо чувствительно холодить тело его, хоть и разогретое с утра пораньше свежей порцией опохмелки.

С час тому назад, пощечинами и немилосердными тумаками разбудил Яшку хозяин и свирепо, и матерно ругаясь, велел ехать к тунгусам. Яшка, все еще пребывая в состоянии глубокого похмелья, с трудом отправлялся в совсем нежеланный ему утрене ранний путь. Собираясь, Яшка смутно припоминал, как вчерашняя попойка, начинавшаяся с дружеской встречи с давнишним его приятелем Максой Столбуном, приказчиком Филоновским, продолжилась с не весть откуда-то взявшимся Оськой Хабой. Этот несносный тип Хабулька обладал невероятной способностью неотступно ходить за каждым, точно по пятам. И что самое поразительное, он отнюдь некстати безмолвно неожиданно появлялся там, где его не ожидал бы и никто. Казалось, выпивка-то только, только приобретала все более веселую задушевность встречи, но, как всегда этот зануда, принялся задиристо и драчливо о чем-то тупо нозить Яшке. При задушевных виночерпиях с друзьями Яшка не терпел скан-дальных ситуаций и, обладая не дюжиной силой, всегда пресекал их беспощадно, для чего он без лишних слов напрочь выхлестывал двумя, тремя свинцово-тяжеловесными ударами любых зачинщиков. Так Каторга поступил и на этот раз с Хабой. Для Яшки не показалось удивительным, что в продолжавшейся выпивке, не он и не его приятель, так и не заметили, как Оська, уползая избитый им, без лишних вопросов покинул дружеское виночерпие.