Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала (страница 13)

Более чем с десяток закидных неводов расположившись на песчаном берегу между мысами Облом и Сухинский, не считая многочислие сетевок, цедят байкальскую воду. В Налетовской, гоняют коногоны по кругу лошадок неводных башлыков, богатых толстосумов братьев Гашевых и Хребтовского из Корсаково, перематывая тумбами конских воротов, укладывают кольцами веревочные спуски из толстых, смолено-травяных канатов, быть может, самых больших здесь закидных неводов. От зари, до зари «денно», а то и «ночно» тянут артельные бригады рыбаков, едва передохнув, паевые, но чаще своих хозяев закидные невода. Здесь тоже башлык артели всему голова, здесь тоже звучит его волевая команда, остановить ворот, или погонять лошадь. И сдавленно, но далеко по песчаному берегу раздается и слышится его голос: «Пята стой…, река тяни!», или: «Река стой, пята тяни!», в зависимости от прибрежного поноса воды, закружки невода, или занимаемого местонахождения его концевых крыльев. От Облома и до Энхэлука расположились в основном кударинцы и рыбаки из других отдаленных от Сухой, прибрежных деревень, а от Налетовской и до загзинского улуса безраздельно хозяйничают три закидных невода оймурских братьев Филоновых Евдокима, Герасима и Филантия. Здешний рыбацкий плес давно арендован ими у монастырских хозяев. Кроме того две сетевки Филантия этим летом пристали на время путины к сухинскому летнику Гаврилы Дружинина. Степан Трунев, Алексей Березовский в башлыках у него ходят. Там же у берега в Сухой, стоит, едва покачиваясь на воде большая морская парусная лодка все тех же Филоновых, по всем видам готовая хоть завтра же загрузившись свежим уловом, сняться с якоря и под парусом гонимая попутным ветром, либо на веслах, спешно идти в Иркутск, чтобы вернуться назад с денежным чистоганом, или приобретенными товарами. По этой причине, несмотря на ранний час, этим утром Осип Бабтин самолично, спешит на берег встретить сетевиков Леонтия Меркушова. Послал конноверхом он и своего помощника, беглого каторжанина Яшку Сахалина на Тунгусье. Тревожится, кабы чего доброго, ушлый шуленга эвенков не умыкнул, получается, от его половинного улова, сколько-нибудь свежо добытой рыбы.

Хмурое от ненастья, летнее утро. Сеет, почти в полном безветрии мелко-моросящий и нудный дождь. Осип, из-под накинутого капюшона лабошака, пристально вглядывается вдаль, в надежде разглядеть на отсыревшей, сизой глади моря, подход к берегу его сете-вой лодки. Пологим берегом он неспешно подходит к своему стану. Его догоняет впопыхах, среднего роста, лет двадцати, разбитной увалень Оська Хаба, редко именуемый деревенскими по имени. На его всегда заспанном, а сегодня еще и побитом лице, из-за сине-лилового свежего фонаря под глазом, светится неприкаянно, кажется всегдашнее, виновно-вымученное раболепие перед хозяином. Несмотря на молодые годы, этот невзрачный с виду парень, уже давненько успел пристраститься к выпивке, благо ее на хозяйском дворе, пусть и при не столь завидном его положении разнорабочего, всегда избыток. Подвыпив, Оська Хаба, как всегда, становится завидное задирист и отменно драчлив, а протрезвев, привычно тих, невероятно ленив, и на редкость бестолковый. Но не за эти качества держит хозяин Оську на своем разросшемся в последние годы подворье. В любое время дня и ночи Хаба, обладает великолепной способностью доложить хозяину фактическое положение дел, как в его доме, так и хозяйстве. И порой докладывает такие подробнейшие сведения об умонастроениях, как семейства хозяина, так и о любом из работников по найму, о чем Бабтин не мог бы и догадываться. А потому, всего-то дворовый разнорабочий Оська Хаба, глаза и уши незаменимые Осипа. Заслышав позади себя тяжелый топот, Бабтин нахмурился, и избоченившись, оглянулся и недовольно пробурчал:

– Ты, безмозглая скотина, где пропадашь?

– Я ета, шичас.

– Э! Да я гляжу тебе и рожу уже успели начистить?

– Да малось…, с каторгой разобрался.

– И канешно он тебе накостылял. Сколь разов далдоню, не связывайся с ним, в каторге, нечета тебе, силиши, што в моем мерине Воронке.

– Есиф Фимыч…, вчерась кавды Макся заезжал, то оне с Сахалином дивно квасили.

– Приказчик Филонаский што ль? И ты канешно не отстал, а об чем баили?

– Макся сказывал, мол, везет провиант тунгусишкам.

– Ну и што?

– Макся выпимши шибко хохотал и грозил подсолить свому Фильке, и те говаривал тожа.

– Мне?!

– Аха, ишо баил што сходит етот раз «Заморе», да с прибором кладет на Фильку.

– Все?

– Кажись…

– Во как!.. Интересно, интересно девки пляшут, но да ладно…, давай-ка воротись к Евлашихе, да приташишь наберег получетвертную. Еже ль фарт, дам знать, понял?!

– Угу.

– Ишо ета, проследи, што б она Сахалину подала только на опохмелку, и тебе чуток…, что ли. Боле не собирай, ты седни ишо мне нужон. Все! Давай поспешай шибчее.

На берегу над костром рыбацкого стана, на одном тагане висит закопчённый до черноты казанок с уже приготовленной байкальской ухой, а вряд струятся белесо-бесцветными парами такие же закопченные дымными кострами, два ведра с чаем. С раннего утра возле стола под легким навесом суетится бригадная стряпка, помогает ей хлопотать помощница. Сюда долетает, доносится, откуда-то еще издали, знакомый всем здесь скрип лодочных весел, перебиваемый, или смешиваемый, то пронзительными криками чаек, то неугомонным и заливистым лаем, под ногами безотрывно крутящихся деревенских собак. Голоса людей, на фоне затишья морского прибоя, то глохнут, утопая в гомонящем разливе обилия звуков, то резко выделяясь отдельными, высокими тембрами, громко разносятся по округе. От приставших ранее к берегу сетевых лодок, тянутся вереницы рыбаков с носилками, сверкающими серебристыми горками добытого омуля. Кто-то, сторговавшись заранее, или только что, закончив торг, сносит ее к скупщикам. А те, кто рыбачит всего лишь за полцены по найму, несут ее своему хозяину, все к тому же скупщику, подчас в одном лице. Вот подошла и приткнулась к берегу лодка Бабтина. На рыбацких пристанях, деревенские бабы, разложив на разделочных столах все под теми же времянками навесами добытую рыбу, сноровисто умело начинают ее пластать и солить в лагуны. Им помогает, многочисленная, подростковая, деревенская детвора. Не смотря на затянувшуюся дождливую непогоду и ранний час, на берегу многочисленно пламенеют костры, густо уставленные частоколом свежих омулевых рожней. По их древкам течет, шкворчаще поддымливая, струится рыбий жир, и зернистыми каплями капает обильно наземь, вперемешку с внутренним рыбьим соком. Поднимаясь от костров, слоится, стелется далеко по-над берегом, кружит невидимо и витает, загустевши, в воздухе аромат вкуснейшего, ни с чем несравненного запаха омулевого, байкальского рожня. Под косую россыпь, мелким бусом сеющего дождя, Осип пребывает в томительном ожидании Филантия. Покачиваясь у самой кромки воды на носках ног, обутых в обильно смазанные нерпичьим жиром ичиги, он оценивающее оглядывает богатый улов своих рыбаков. Вышедшая из моря бригада Меркушова, уже высакала из сетевой лодки, снесла на посол хозяйскую половину, оставшуюся разделив, долевую половину сетевых пайщиков продала ему же, как скупщику, а вторую раскинула по личным мешкам рыбаков. Каждому досталось по три куля, готового к засолу и на варево в семьях свежо-добытого омуля.

Все еще не решив, скупать ли рыбу у других бригад сетевых рыбачащих в Сухой, Бабтин пристально смотрит за работой засольщиц, ласково общается с ними и, обернувшись к старшей по возрасту Лукерье Нелюбиной, живо интересуется:

– Чо бабоньки, седни подфартило…, слава богу?!

– Дык чо гневаться…, пластам, так ижно вся бравенна, да хрушка нонче папалася.

– Вижу, вижу…, и жирок будто ладно успела нагулять?

– Спаси Христос, чо сказать, и вправду седни мужички черпанули добренно.

– Тетка Лукерья, прошу тя рыбешку всю уприютить, край до полудни на-а поспеть.

– Фимыч, ты каво, мы дюжи, не сумлевайся, сробим! Тока, таскать-то ее все ж мужиков бы на-а к нам припарить. Вишь, лагуны-то каки матерущи, да тяжеленны.

– Появится Хаба, скажешь, мол, я велел Федьку Креста, да племяша его Ваську оторвать от работы с подворья. Пусть придут, пособят вам.

Осип, пребывая в состоянии избытка приподнятого настроения, обернувшись, встретился с башлыком, окидывая его довольным взглядом. Сегодня Леонтий Меркушов, не подвел ожиданий хозяина, и он намерен, почти весь свежий омулевый посол, сдать на парусник Филантия, этим же днем, уходящий в Иркутск. Филонов, не менее озабоченный привалом омулевого промысла, вероятно, тоже носится где-то здесь же по берегу, скупает добытую рыбаками рыбу, попутно напутствуя своего приказчика Максима Столбновского. Это он, загрузив парусник, должен незамедлительно отправится в главный город Прибайкалья с рыбным торгом. Поуправившись, рыбаки, приводят себя в порядок и подтягиваются к столу рыбацкого стана. Стряпка, как никогда приветлива и необычно учтиво обихаживает их. Разливает по артельным деревянным мискам наваристую уху, подает к столу суетливо с пылу с жару омулевые рожни. Сегодня стол вдобавок, ломится еще и от разнообразной хлебной стряпни и молочных продуктов, принесенных семьями рыбаков. Башлык Меркушов, на правах хозяина бригады садится во главе стола. Жены рыбаков, отставив засолку рыбы на время, так же умываются на берегу байкальской водой и, причесавшись, усаживаются за столом вряд со своими мужчинами, по обе его стороны. Бригада дружно в один голос приглашает к столу и работодателя. Осип, степенно присаживается, вряд с Леонтием. Оглянувшись по сторонам, он подает знак уже сидящему наискосок от него за столом Оське Хабе, и тот ставит перед башлыком получетвертную самогона. Мужики, передавая ее из рук в руки по столу, почти ополовинивают, наполняя посудины, стоящие перед каждым из сидящих. Леонтий, разумеется, не был оратором, но при утихшей застольной суете, он торжествующее встает, и перекрестившись, важно и горделиво держит слово: