Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала (страница 15)

Глава 7

Первые дома в Сухой русские новоселы массового заселения строили в невероятно тяжелых условиях. Расчистка земли из-под леса, для строительства жилья и надворных построек велась вручную, и занимала от двух до четырех лет подряд. Затраты на постройку дома были равны затратам на разработку одной десятины земли из-под леса. Деловой лес, пригодный для строительства рубили в осенне-зимнее время. Ранней весной засекали для сушки на корню крупный и средний лес, одновременно вырубая подлесок и кустарники. Валка леса и строительство дома велось путем взаимной помощи родственниками, соседями, а так же плату за деньги. Чтобы поставить дом, необходимо было иметь немалые средства, а их то, как раз у новоселов, всегда не доставало. И хотя деловой лес для строительства брали в непосредственной близости от строящегося дома на корню, все равно его возведение велось подолгу. К тому же плотницкие работы проводились только в короткие периоды времени, осенью сразу же после уборки урожая и весной, до начала посевной. Другое время было занято в основном на полевых работах и рыбалке. Рубка домов велась «и в лапу, и в угол». Русская печь, как правило, занимала треть избы. Окна делались маленькими и вплоть до 90-х годов 19-го века затягивались скотской брюшиной. Остекленные окна в Сухой появились только во второй половине девяностых годов, того же века. Дома строились обязательно обнесенные со всех сторон крепкими заборами, рубленными из не толстых бревешек забранных в пазы глубоко вкопанных вертикально в землю, листвяных, толстенных столбов. С уличной стороны придомовые ограды имели центральный вход с «глухими» воротами и калиткой. В просторных оградах ставили амбары, зимовья, летники и завозни с одним, или с двумя погребами, и обязательно легкие навесы для телег и саней. Для скота отводили специальные задние дворы, с постройками маленьких и больших стаек, сеновалов, и крытых соломой поветей. В огородах подальше от жилья рубили бани, чаще всего, черные. Получалось так, что жилой дом сухинского поселянина даже среднего достатка зачастую выглядел не особо приметным строением среди множества больших и малых, разного назначения построек. Но это не относилось к жилью тех немногих селян, кто в не продолжительный срок проживания в Сухой, разными способами сумел добиться определенной состоятельности в единоличном хозяйствовании. Такими были Осип Бабтин, братья Мушековы и Ненашевы, Иван Хамоев и Кирилл Лобанов.

По приезду в Сухую Бабтин, в отличие от большинства новоселов, не спешил с возведением жилья и более пяти лет ютился с молодой женой, сестрой младше его и матерью в землянке. Пропадая от зари, до зари на рыбалке, в поле, или в лесу, не щадил он ни себя, не семью, копил средства на возведение хорошего дома. Когда же взялся за стройку, то дом был срублен основательно добротным, под железной, четырехскатной крышей, с искусно вырезным карнизом, и этим он отменно выделялся среди, жилых строений соседей. Даже ставни окон и навесной карниз ворот и те у Бабтина выделялись такой же вычурно-замысловатой резьбой. Все строил и возводил он на века, потому, не то что дом и сопутствующие ему строения, а одни только уличные ворота стоили Осипу не меньшего труда и затрат, чем какая-нибудь захудалая деревенская избенка здешнего бедняка. И видимо от этого, в последнее время, приближаясь к дому, заимел он привычку, приостановившись, горделиво озирать и любоваться ладно, на зависть многим селянам, броско возведенным своим жилищным строением, но только не в этот, так огорчительно наступающий день.

Широким шагом, шагая по проулку от берега, Осип подошел к дому, и визгливо скрипнув калиткой ворот, рывком распахнул и захлопнул ее, за собой. В большой, просторной ограде при доме стояло множество хозяйственных построек, в том числе два зимовейных сруба. В одном из них, меньших размеров, именуемым по-деревенски привычно летником, обитала в некотором роде хозяйственная экономка Бабтина Евдокия Кобылкина. Во втором, больших размеров не особо подолгу задерживаясь, проживал всякий бродяжный люд, привлекаемый Осипом для дворовых работ в хозяйстве. Под навесом из старого дранья, по заранее выданному заданию Бабтина, дворовые работники Васька Коршун и его дядюшка Федька Крест, в недалеком прошлом оба уголовный элемент, продолжали неторопливо готовиться к сенокосной страде, ошкуривая топорами свежее срубленные черенки для сельскохозяйственного инструмента. Завидев хозяина, они бросили занятие и по ранее обретенным, тюремным привычкам вскочив, вытянулись перед ним, заложив руки за спины. Осип, остановившись, хотел, было, им что-то сказать, но всего лишь здороваясь, досадно махнул рукой, и озабоченный прошел в летнюю поварню, завидев в ней Евдокию и Оську Хабу. Евдокия, сидела на лавке, и развернув рыболовной сети дель, просматривала ее целостность полотна, набирая кружками одну из тетив на здоровенную свою руку:

– Ты как быдта сроду не едал. Это ж каку бяду, так не на сытно трескашь-то – скрипучим говорком, больше для видимости, ворчала она недовольно на Оську.

Это была дородная, русская женщина, лет сорока возрастом, вот уже более лет пяти, как овдовевшая. От природы, имея необычно крупное телосложение, к своему не столь частому, но не очень огорчительному удивлению и разочарованию, обладала она невероятной способностью воздействовать отталкивающе на противоположную половину человечества. Нет, она отталкивала их, не отменно выделяющейся физической силой, или каким-то еще там исключительно неприступным бабьим целомудрием, а всего-то совсем не привлекательными чертами лица. Низкий лоб, под копной густых, вороненых волос на голове, повязанной платочком, глубоко посаженный лупоглазый взгляд, да еще и вдвинутый подбородок на скуласто смуглом лице, напоминали в таком ее обличии, древнего человека неандертальца, о существовании которого, безграмотная Евдокия, конечно же, не имела ни малейшего представления. Но это отнюдь не мешало ей быть на подворье Осипа Бабтина, незаменимой, правой его рукой. И хотя до нестерпимости давно опостылело такое ей бабье одиночество, но она, не столь часто расстраиваясь по этому поводу, без сомнений верила, счастье ее еще все впереди. И вера эта искренняя укрепилась в ней еще больше, когда на хозяйском подворье объявился Яшка Каторга. С тех пор пребывая в невероятно томительном ожидании больших и скорых перемен в личной жизни, она, конечно же, как и всякая досужая до всего происходящего деревенская женщина, немного побаиваясь Яшкиного уголовного прошлого, да разве что чуть меньше злобного, звероватого вида, оказывала ему, при любом подвернувшемся случае, всякое заботливое внимание.

Оська Хаба стоял рядом с Евдокией, у стола поварни, и жадно откусывая от ломтя кра-юхи большущие куски ржаного хлеба, неистово хлебал из чугунного котелка деревянной ложкой, вечернюю, холодную шарбу. До отказа набивая рот и с трудом пережёвывая поглощаемую пищу, он отвечал ей, точно мурлычущий кот:

– А ты думала – ел! С имя наешь…, то поднеси …, сё подай. А у Оськи ноги, руки одне.

– Да как же ты не ел! Уж не я ли тя с Яшинькой, утресь винцом потчевала. Да и потом ты ж тока што с берега воротилса…, там чо, побрезговали тя чо ли покормить? – возмутилась Евлашиха, встречаясь взглядом с входящим в поварню хозяином.

– Но ты и зараза…, прорва ненасытна… Чо, все натрескаться не можешь! Я кому говорел, направить Креста к бабенкам на берег…, а?! – округло вытаращил глаза, вскипающий злобой Бабтин, от чего Хаба испуганно съежился и принялся всячески оправдываться:

– Дык… ета…, я-то чо…, вон Евдоха, как ты велел, сеть ужо собират.

– Гля кого-то может и Евдоха, а гля т-тя сопляка Евдокия Евланьтевна, понятно! – взревел еще больше разъяренный хозяин.

– Понял…, как не понять Есиф Фимыч…

Горбато съежившись, Оська прекратил есть. Бросив деревянную ложку на стол, он заискивающее раболепно пролепетал, вытирая губы рукавом, давно не стираной своей рубахи:

– Етось…, Креста с Васькой, я шичас же Фимыч на берег турну – и, скукожившись еще до меньших телесных размеров, навострился он прошмыгнуть, было к дверному проему.

– Ты погодь ка парень…, не суятись, поприжми-ка зад на времечко – остановила его Евдокия, и взглянув прямо и смело на Осипа, хозяйственно добавила – А ты Фимыч не шибко погоняй… Чо зад перед ходить…, соберу сетушки, вот тавды и пушай оне разом все гуртом шагают на берег.

– Ладно…, холера бы вас …, тока пожал-ста Евланьтевна, живее – сгорая от нетерпения, согласился Осип, и все еще взволнованно и раздраженно размахивая руками, вышел он из поварни, отдавая попутно Хабе распоряжение седлать в дорогу немедля коня.

Путь его в дом, на высоком крыльце, окрашенном оранжево-ржавой охрой, преградил, пребывающий в полусонной дреме, большой, рыжий кот. Крыльцо прилегало к сеням дома, и было срублено под отдельной козырьковой крышей, с опорой на сруб, с фигуристо-резными стояками и перилами ограждения. По бокам лестничной клетки в бревенчатых стенах, оно обустроено было еще и полу арочными проемами. Старательно соскребая на крылечной скобелке прильнувшую к подошвам ичигов грязь, Осип пребывал в глубоких раздумьях. Вероятно, по этой причине он вначале всего лишь рассеянно уставился на развалившегося кота, как вдруг точно спохватившись, сильнейшим пинком ноги сбросил его с крыльца. Подлетевший к верху кот, протяжно вякнул, и проснувшись в полете, кувыркнулся и амортизировал на все четыре в лужице, скопившейся у крыльца, от сеющей с небес воды. Сбросив с себя в сенях, намокший под дождем лабошак, Бабтин вошел в дом.