Александр Александров (Алеф) – Пределы (страница 5)

Сон третий

Ему около 3-х лет, родители работали, места в яслях не было и оставляли его дома с няней. Однажды няня украла все ценное – деньги, облигации послевоенного займа на огромную сумму, ценные вещи и сбежала, оставив его спящим одного… Он проснулся после обеденного сна и, оказавшись один на один со всем миром сил и звуков, без защиты и поддержки, брошенный, испытал животный страх…

Когда мама первой пришла с работы, он был не просто испуган, он трясся от страха. С момента ее возвращения он ухватился мертвой хваткой в полу ее платья и не отпускал ни на секунду. В те послевоенные годы не все квартиры были с удобствами, и у них удобства были на улице, так что маме приходилось даже в уличный туалет ходить с ним! Страх со временем ненамного отпустил, но лишь для того, чтобы скрыться глубоко в подсознании, найдя себе «безобидную маску»: с тех пор страх проявлялся через бессознательные вспышки ревности и эгоизма – так ревность скрывала страх остаться одному.

Сон четвертый

В тот весенний день ватага ребят разного возраста под водительством старшей девочки-пионерки Вали гуляли по берегу небольшой речки, шириной всего метра 2. Валя строго сказала всем малышам, чтобы не подходили близко к берегу, потому что земля влажная и может осыпаться под ногами. Он не видел в этом опасности. Решив показать, что смелый, демонстративно подошел к самому краю, повернулся спиной к речке: «А я не боюсь!» – успел сказать, приседая на корточки, после чего уже не видел и не помнил, как Валя прыгнула за ним в воду и вытащила на берег. Опомнился только когда стоял нагишом перед бабушкой во дворе и дрожал от холода, а грозные слова бабушки пролетали мимо… Тонуть оказалось не страшно, а видеть и слышать такую бабушку – страшно!

Сон пятый

Хмурым декабрьским вечером родители забирают своих детей из детского сада. Он тоже оделся и сел на диван в фойе ждать папу. Подошла воспитательница и сказала, что папа позвонил по телефону и предупредил, что не придет, так как заболела мама и он поехал к ней в больницу. Ему придется остаться на продленку с ночевкой, поэтому надо раздеться. Из глубины подсознания ревность и обида на папу и маму, за которой скрывался страх, что его бросили, ворвалась в сердце. Он испугался, что если разденется, то уже никогда не попадет домой, и этот страх вызвал протест: он не будет раздеваться и дождется папу!

В фойе напротив дивана над входом были большие круглые часы, и он стал смотреть на стрелки.

Постепенно начал различать, как двигается минутная стрелка… Она двигалась все быстрее и быстрее…

Подошла воспитательница, взяла его за руку и повела в гардероб раздеваться. Он покорно и безразлично поплелся следом, а глаза расширились от испуга: его бросили…

Следующий день прошел безрадостно. И даже когда вечером за ним зашел папа, он не поспешил, как делал обычно, одеваться:

– Почему ты вчера не пришел за мной? – По дороге домой все же спросил.

– Мама заболела», – ответил папа.

И обида на маму вспыхнула с новой силой.

– А почему мама заболела?», – решил уточнить он.

– Она родила братика», – пояснил папа.

И обида перекинулась на братика, из-за которого заболела мама, и папа не пришел за ним.

Его мама умерла на третий день после родов от свертывания донорской крови, которую ей влили из-за большой кровопотери после тяжелых родов. Он узнал это от соседского мальчика, который был постарше и у которого он был в тот вечер в гостях.

– Ты не будешь плакать, если я тебе скажу, что услышал? – соседский мальчик немного подождал и, не дождавшись ответа, продолжил, – Твоя мама умерла.

Что-то глубоко в животе всколыхнулось. Его охватило ледяное безразличие и даже ревность, которая защищала его от вспышек страха, что его опять бросили, в этот раз была вялой. Он обреченно и тихо сказал:

– Ну и пусть…

Он не плакал. Бабушки, тети, дяди, папа плакали. Он – нет. Не потому, что соседский мальчик его об этом просил. Просто у него самого в ожидании неизбежного и от потаенного страха, что его бросили, стыла кровь, и он ни на что не реагировал. В самом начале похорон он провалился в сон на сидении в кабине грузовика, на котором везли гроб, и проснулся только утром в кровати дома. И не смог даже пошевелить ни рукой, ни ногой: он умирал. Больница была за забором их двора и вместо детского сада папа на руках отнес его через пролом в заборе в больницу, где его приняли и впоследствии лечили несколько месяцев, но так и не долечили, поскольку не смогли выяснить причину болезни.

Сон шестой

Ему исполнилось 49 лет, и в день рождения товарищ вручил подарок – настенные часы. Распаковав и едва глянув на часы, он переменился в лице, так что гости растерялись. Товарищ, подаривший часы, испугано спросил:

– Что-то не так?

– Один… – И, повернув часы к гостям, показал на надпись-марку на часах: «Odin+».

Форма часов, так напоминавшая врезавшиеся в память часы в фойе детского сада, и название «Odin+», напомнившее ему навязчивую мысль ребенка, что он брошен, «один», вихрем как опавшую осеннюю листву подняла из подсознания дюжину воспоминаний о ревности, страхах и связи их с событиями глубокого детства. Эти воспоминания из беспорядочного облака выстроились в цепочки и образовалось «дерево», в корне которого был страх, который он пережил в 3 года, когда его оставила одного воровка-няня. Теперь, когда увидел «в истинном свете» корень этого «древа» страхов и обид, он почувствовал и облегчение, и полную свободу. И сожаление, что был столько лет в плену «детских страхов» надуманного одиночества.

«Древо» страхов и обид стало осыпаться и обратилось в пыль, которая развеялась в круге ангелов-судей.

Видение: Иисус наставляет Петра: «Что разрешишь на земле, то будет разрешено на небе».

Душа ощутила освобождение от пут страхов, которые удерживали ее в тисках грубых сил «чрева земли». Как только это случилось, прошла и ночь.

Но это только первая ночь.

«День» второй: все «утрясется»

Он очнулся от того, что его всего жестко трясло, как будто он лежал на вибростенде в какой-то лаборатории, и от охватившего его панического животного ужаса, какого не переживал никогда и даже не представлял, что такой может быть!

– Я – душа, никто и ничто не может мне навредить! – собрав всю свою волю, отчаянно и весь дрожа бросил в пространство.

Ужас и паника прошли мгновенно, но тряска не прекратилась. Постепенно, как бы выбираясь из чего-то вязкого, приходило опамятование и воспоминание о предшествовавших этому событиях. Было по-прежнему темно, но в этот раз еще и очень холодно. Подумалось: «Не от холода ли трясет? Но чему трястись, если нет физического тела?» И действительно, сейчас он не чувствовал ни ног, ни рук. Только ощущения холода и вибраций. «Душевный холод», – так в уме определил состояние.

Он не видел, что его душа – в каком-то белом облаке, где она пульсировала и разноцветными лучами искрилась как живая точка. По мере проявления активности его сознания, интенсивность свечения живой точки возрастала, выделяя то один, то другой цвет.

«Странно быть без тела. Когда нет других инструментов воли, можно попытаться направлять мысли! – как реакция на мысль из искрящейся живой точки вылетели протуберанцы красного и оранжевого цвета. – Вот, со страхом получилось, а что, если и с тряской попробовать?

– Остановить тряску! – отдал он приказ. Тотчас живая точка испустила пучок искр, которые тут же погасли.

Ничего не изменилось. Мысль ушла без адреса.

Он очнулся. Оказывается, сознание растратив силы на попытку остановить тряску, на время отключалось. Тряска не прекращалась, но и не усиливалась. Похоже, волевым воздействием с этим он ничего поделать не может. Единственное. Что возможно, – мыслить и анализировать.

«Конечно, – продолжил он анализ, – понять бы источник и природу тряски, и на них направить силу Мысли! Вот если на воде небольшая волна, на весельной лодке даже не заметишь. А гидросамолет на взлете будет трясти так, что страшно становится…» – и после паузы сам себе: «А откуда я это знаю? Не помню…».

Вспомнил ощущение при пролете низколетящего вертолета: может дрожать и звенеть стеклянная или хрустальная посуда, а тяжелые предметы неподвижны. «У меня ведь нет тела! Или оно такое тонкое, что его почти нет? Сейчас он как хрустальный бокал и может вибрировать от того, что в плотном теле даже не почувствовал бы», – из живой искрящейся точки вылетел сноп искр синего и голубого цвета.

У него было ощущение, что он не все может вспомнить, а то, что вспоминал, было как-то оторвано от него, как вырванный лист из книги. Попробовал пройтись по памяти. Всплыли воспоминания и потянули за собой размышления, что раньше он, бывало, ощущал вибрацию, при которой каждая клеточка мелко вибрировала, и это означало, что он накануне выхода из тела. Тогда он объяснял вибрацию именно процессом выхода, мол, такой вот этот процесс. Но сейчас он без тела! Или и раньше, как сейчас, вибрация не была связана с плотным телом? Сейчас это может означать процесс разрушение связи его души с разлагающимся телом, и что ожидать дальше, когда все «утрясется»?

Вспомнил, что был скован и освободился, когда понял, что именно его сковывало. Освободиться-то освободился, но теперь он «завис» в неопределенности – ни верха, ни низа. Ничего нет, даже тела не ощущает, полная неопределенность: кто он сейчас, где и зачем?