Александр Абросимов – Подменённая пассажирка Только 18++ (страница 11)

– Я устала, – обращаюсь ни к кому, просто смотрю перед собой, – и проголодалась. Раз уж вы на мне планируете заработать, то может закончим с вашими идиотскими проверками, и вы проведете меня в мою комнату? Вы же не станете держать альтернативный мешок денег в подвале? Я очень надеюсь на здравый смысл. И душ…

Аверин скептически хмыкает, Феликс возвращается на место и садится за стол.

Из-за двери доносится возня, в проеме возникает уже знакомый мне долговязый пират. Через плечо переброшена виолончель, смычок он несет в руке.

Феликс выдает отрывистое незнакомое выражение и кивает. Поблагодарил…

Долговязый опирает виолончель о стол и выходит.

– Прошу! – сверкает глазами Феликс. Аверин шокировано смотрит, не моргая.

– Виолончель, я так понимаю, оттуда, откуда и генераторы со спутниковыми антеннами? – задаю риторический вопрос, который ожидаемо повисает в воздухе.

– Бери смычок, – оживает Аверин, – я даже стул принесу ради такого дела.

Феликс молча встает и точным движением толкает кресло в мою сторону. Оно проезжает по диагонали и останавливается в шаге от меня.

Беру виолончель, сажусь в кресло. Неуклюже ставлю инструмент перед собой, и когда беру смычок, всем видно, как у меня подрагивают пальцы.

Прокашливаюсь, взмахиваю смычком.

– Песня! – объявляю сиплым дрожащим голосом и легонько стучу смычком о струны. Монотонный гул заполняет комнату. Еще раз прокашливаюсь. – Йохохо, и бутылка рома!

Обвожу взглядом присутствующих. В глазах Феликса читается полное недоумение, в глазах Аверина – удовлетворение и совсем немного жалость. Спасибо, Жорик, ты настоящий почти друг…

– Что и требовалось доказать… – начинает он, но я вновь взмахиваю смычком, и все слова тонут в мощном фортиссимо саундтрека к «Пиратам Карибского моря».

Пока я играю, мужчины наблюдают за мной с каменными лицами.

Мне их даже жалко немного становится. Кому приятно так опростоволоситься перед девушкой?

А ведь здесь ничьей вины нет. Я семь лет оттрубила в музыкальной школе по классу виолончели, а Светлана всего три. И те из-под палки. Она рассказывала, как ей было лень заниматься, и как отец ее заставлял. По пять-семь часов на день.

Тут кто хочешь музыку возненавидит.

Завершающий аккорд, и я опускаю смычок. Вопросительно смотрю на два изваяния напротив.

Я все понимаю. Проверка, все дела, но…

Может меня, наконец-то, покормят?

Но изваяниям, похоже, нравится упиваться собственными промахами. Аверин переплетает руки на груди, Феликс, наоборот, сует их поглубже в карманы. Они оба опираются пятыми точками о стол и синхронно испепеляют меня взглядами.

Первым отмирает Аверин.

– Неплохо, – кивает с серьезным видом.

Ха! Неплохо!

А первое место в предварительном отборе и приглашение на Конкурс молодых виолончелистов Дотцауэра в Дрездене это вообще как? Мне тогда было семнадцать лет, и я не поехала, потому что не нашелся спонсор. А денег на дорогу, проживание, страховку инструмента и первоначальный взнос у меня не было.

Но денег не было у Миланы Богдановой, никак не у Светланы Коэн, поэтому я молча жду.

– А что-то посложнее можешь?

– Сонату Кодаи не сыграю, и не просите, – предупреждаю сразу.

– Баха? – испытывающе глядит Аверин. – Сюиту…

– Какую именно? – перебрасываю через плечо волосы и удобнее устраиваю инструмент. – Третью, четвертую?

– Шестую, – он суживает глаза.

Сволочь ты, Жорик. Самую сложную выбрал…

Поднимаю вопросительный взгляд на напряженно застывших мужчин.

– Это которая до-соль-ре?

Я эти сюиты вечно путаю. Шестую и пятую.

– Это которая ре-ля-ре, – нарушает молчание Феликс, и Аверин удивленно выгибает бровь.

Я бы тоже удивилась, но мне некогда. Надо глупые мужские хотелки исполнять.

Сюита идет на ура, и в глазах Феликса замечаю многообещающий блеск.

– Убедился? – он торжествующе поворачивается к Аверину, который задумчиво потирает подбородок.

– Убедился, – кивает тот. – Лана Коэн и рядом не стояла с этой девчонкой. Сколько языков ты знаешь, напомни?

Это уже ко мне.

Чуть не срезаюсь, ляпнув «восемь». Но вовремя торможу.

– Три.

– Слушай, Костя, оставь девушку в покое, – говорит Феликс, а я тихо радуюсь, что наконец-то в этом кабинете озвучиваются здравые мысли.

Аверин обходит меня по кругу, подходит со спины и забирает из рук виолончель со смычком. С некоторой тревогой жду его дальнейших действий. Что-то подсказывает, что он не успокоится.

Так и есть. Аверин кладет виолончель на пол, и я в один миг оказываюсь прижата его руками к спинке кресла.

Он наклоняется ко мне, обдавая умопомрачительным ароматом. Дорогой одеколон, смешанный с легким запахом табака и еще чем-то терпким, очень мужским…

– Скажи свое настоящее имя… – хриплый голос звучит не в голове, а где-то в подкорке.

Шероховатые мужские пальцы скользят по щеке, очерчивают скулу, задерживаются у виска. И я понимаю, что это Хорхе-Аверин-Моралес, но все равно хочется прижаться к этой сильной руке щекой…

Не знаю, как он это делает, но мое тело приподнимается над полом и начинает парить. Он как чертов паук, который плетет свои паутинные липкие сети, опутывая меня, завлекая, затягивая…

– Так как тебя зовут по-настоящему, детка?..

– Светлана… – отвечаю сдавленно, – меня зовут Светлана… и хватит меня допрашивать!..

Аверин резко выпрямляется, его пальцы больно сдавливают подбородок.

– Посмотри на нее, – говорит он, оборачиваясь к Феликсу, – разве ты не видишь?

– Что именно? – спрашивает тот, подходя ближе.

– Сколько у тебя было любовников, детка? – вперяет в меня Аверин сверлящий взгляд.

– Т-т-три… нет, п-п-пять… – от волнения начинаю заикаться, но вовремя спохватываюсь. – Какого черта?

Отдираю руку от своего подбородка, вдавливаюсь в спинку кресла.

– Какое вам дело до моих любовников? Сколько надо, столько и было. Перед вами забыла отчитаться!

– Скольких ты знаешь? – спрашивает у Феликса Аверин, продолжая надо мной нависать.

– С двумя знаком лично, – отвечает тот и чуть заметно скалится. – Она у нас горячая девушка. И любит менять парней.

– Лана да, – отрывисто бросает Аверин, – а у этой ни одного не было. Спорю на что хочешь. Она девственница, Феликс. Да разве ты сам не видишь?

Феликс подходит, садится на корточки и пристально вглядывается мне в лицо. От обиды и отчаяния хочется плакать.

Ну что он там надеется рассмотреть, что?