Александр А – Укол страсти в VIP палате 18+ (страница 15)
— А если не скажет?
— Тогда спрошу.
Отключаюсь, откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.
Мужа нет. Соврала. Что ж, Волжанская, это всё становится очень интересным.
Глава 9. Он остаётся моим
Ева
Кабинет Сергея Борисовича слишком маленький для такого количества людей и такого количества напряжения.
Главврач сидит за столом, листая бумаги с видом человека, который вот-вот получит инфаркт от своих же пациентов. Виктор Семёнович — кардиолог, с седыми усами и вечно спокойным лицом — устроился в кресле у окна и разглядывает снимки на свет.
У стены напротив — двое мужчин в дорогих костюмах. Первый — крупный, седой, с лицом бульдога и тяжёлым взглядом. Лев Родионович Бобров, главный тренер «Легиона». Я узнала его по фотографиям в спортивных новостях. Он молчит, скрестив руки на груди, и хмурится, а взгляд у него такой, что легко может прожечь дыру в стене.
Второй — моложе, лет тридцать пять, подтянутый, в идеально сидящем костюме. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, на запястье — часы, которые стоят примерно столько, сколько я получаю за год. Он сразу представился. Филипп Олегович Курган, менеджер клуба. И он единственный тут, кто улыбается. Но улыбка эта мне не нравится — слишком отполированная, слишком отрепетированная.
Мне сесть не предложили. Стою у двери, как провинившаяся школьница.
— Итак, — Сергей Борисович откладывает бумаги. — Ева Сергеевна, объясните мне, почему мой VIP-пациент, от которого зависит наш контракт с хоккейным клубом, до сих пор без диагноза?
— Потому что диагностика требует времени.
— Времени у нас нет, — вмешивается Филипп. Голос у него мягкий, вкрадчивый. — Финал через три дня. Команда нервничает. Спонсоры нервничают. Все нервничают.
— Это не мои проблемы, — выдаю я резче, чем хотелось.
Филипп приподнимает бровь. Тренер Бобров хмурится ещё сильнее, если такое вообще возможно.
— Ева Сергеевна, — Сергей Борисович трёт переносицу, — давайте без этого тона. Жжение в груди, потеря сознания... Это кардиология?
Все смотрят на Виктора Семёновича. Тот неторопливо откладывает снимки, снимает очки, протирает их платком. Никуда не торопится. И слава богу — хоть один нормальный человек в этом цирке.
— Я посмотрел результаты МРТ грудного отдела и ЭхоКГ, — говорит он наконец. — Сердце здоровое. Структура в норме, клапаны работают, фракция выброса отличная. Не вижу причин переводить пациента в кардиологию.
— То есть он может играть? — Филипп подаётся вперёд.
— Этого я не говорил. Я сказал, что не вижу никакой кардиологической патологии.
— Тогда в чём проблема?
— Проблема в том, — вмешиваюсь я, — что у пациента было жжение в груди перед потерей сознания. То, что сердце в норме, не даёт нам права игнорировать этот симптом.
— И что это тогда было? — Сергей Борисович повышает голос. — Человек потерял сознание! У него жгло в груди!
— Вероятнее всего, паническая атака, — отвечаю я. — Или межрёберная невралгия. Стресс перед важным матчем, физическое и эмоциональное перенапряжение. Тело реагирует соматически.
— Паническая атака? — Филипп усмехается. — У Сафина? Вы его видели вообще? Этот человек не знает, что такое паника.
— Все знают, что такое паника, — отвечаю ровно. — Даже те, кто думает, что не знает.
Филипп смотрит на меня с интересом. Не как на врача — как на женщину. Оценивающе, с лёгкой улыбкой. Мне хочется отвернуться, но я держу взгляд.
— Вероятнее всего, — повторяет мои слова главврач. — Мне нужна уверенность, а не вероятности!
— Тогда дайте мне провести холтеровское мониторирование. Сутки записи ЭКГ исключат пароксизмальные нарушения ритма, которые обычная кардиограмма могла не поймать.
— Ещё сутки?! — Сергей Борисович хватается за голову.
— Сутки — это неприемлемо, — качает головой Филипп. — Команде нужен капитан. Финал...
— Финал? — нервно дёргает меня. — Хотите, чтобы ваш капитан умер на льду? Хотите, чтобы клиника отвечала за недостаточное обследование? Хотите судебные иски и заголовки в прессе?
Повисает напряжённая тишина.
Тренер Бобров наконец открывает рот.
— Делайте что нужно, — говорит глухо, тяжело. — Сафин мне нужен живой. Финалы ещё будут.
Филипп поворачивается к нему, явно собираясь возразить, но Бобров смотрит на него так, что тот захлопывает рот.
Виктор Семёнович снова хмыкает в усы.
— Коллега права, — говорит он. — Холтер — разумная предосторожность. Я бы тоже рекомендовал.
Сергей Борисович сверлит меня взглядом ещё несколько секунд, потом машет рукой.
— Хорошо. Сутки. Но через сутки я хочу видеть диагноз, заключение и рекомендации. Чётко, ясно, письменно. Понятно?
— Понятно.
— Все свободны.
Выхожу первой. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене, закрываю глаза на секунду.
Он остаётся моим пациентом.
Я должна чувствовать раздражение. Усталость. Что угодно, кроме этого дурацкого облегчения.
Открываю глаза и иду в кардиологию.
Кабинет функциональной диагностики в конце коридора, рядом — сестринская. Толкаю дверь. Нина Павловна сидит за столом спиной ко мне. Плечи трясутся. На столе — скомканные салфетки, телефон экраном вниз.
— Нина Павловна?
Она вздрагивает, оборачивается. Глаза красные, опухшие, тушь размазана по щекам. Женщине за пятьдесят, двое взрослых детей, внуки — я видела фотографии на её столе. Что-то случилось.
— Ева Сергеевна, — она торопливо вытирает лицо. — Простите, я сейчас... Вам что-то нужно?
— Холтер. Моему пациенту на сутки.
— Да, конечно, сейчас...
Она встаёт, но её шатает, и женщина хватается за край стола.
— Сейчас соберусь, минутку...
— Нина Павловна.
Она замолкает, смотрит на меня затравленно.
— Идите домой.
— Что? Нет, я не могу, у меня ещё три часа смены...
— Идите домой, — повторяю мягче. — Я справлюсь сама. Знаю, куда клеить датчики.
— Вы уверены? Это же не Ваш профиль...
— Уверена. Покажите, где прибор.
Она смотрит на меня растерянно, потом всхлипывает и кивает на шкаф.