Алекса Хелл – Ама зона. Мой мир (страница 13)

Проклятье таких уроков…Каждую ночь я вижу не лица убитых мной Слепцов и животных, а своё отражение в их глазах. Я не видела там человека, лишь клинок Колыбели с ярко горящими голубыми глазами.

Кто-то ломался, некоторые плакали, другие бежали, пока их не догоняли и не возвращали к наставницам. Иные становились послушными, идеальными клинками без души. Я не хотела быть ни тем ни другим, ни третьим. Я хотела выжить и, чтобы выжила она.

Табика не была моей сестрой по крови, но она была моим вторым дыханием. Когда мне сломали пальцы, она поила меня отваром из своих рук. Когда нас запирали в ледяной яме, она заставляла меня петь под нос детскую песенку, чтобы мы не уснули.

Когда Совет сказал, что мы слишком мягкие для ритуала и становления Защитницами, мы встали спиной к спине и пролили реки крови им под босые ноги. Мы не были сильнейшими, но были упрямыми. Обучение выковало не два клинка, а цепь. Два звена, закалённых в одном огне.

Что же касалось момента, когда во мне погиб не ребёнок, а дочь женщины, породившей меня, оставив лишь статус будущей преемницы вождя… Можно сказать матери спасибо за то, что она убила часть меня разом, а не растягивала удовольствие как Совет и наставницы. Всё произошло быстро, как бросок кобры на жертву.

Это было в самом начале обучения. Из меня выбивали остатки непонимания того, что происходит ударами палок. Каждый ложился на кожу, как раскалённый уголь, и прожигал плоть, мышцы до самых костей. Я уже не плакала и не считала количество ударов. Кровь, пот и боль смешались с землёй и образовали корку на месте ожогов. Наставница гаркнула в мою сторону и потребовала подняться, но я не могла, поэтому поползла. Но не к сосуду с водой, не к лекарше, а к ней.

На полпути мне удалось подняться. Ноги подкашивались, колени дрожали, мышцы горели, будто их бросили в костер, но инстинкт был сильнее боли. Он выл где-то в груди. Жалкий, детский, на тот момент знакомый.

«К маме».

Только она. Только её руки, которые когда-то гладили, расчесывали и заплетали волосы. Только её голос, который шептал мне перед сном о том, что я её лучшее творение и гордость. Только она могла объяснить, что происходит. Помочь понять…

Детям до десяти лет не сообщают о том, что их ждёт по законам Колыбели. Они знают, что должны стать Защитницами, но каким способом… нет.

Шатаясь и спотыкаясь о корни, о камни, о тела других девочек, которые сжимали зубы, чтобы не завыть от боли, я побежала. Игнорируя жжение в рёбрах, металлический привкус во рту, пелену перед глазами и тренировочный лагерь, расплывающийся в серую кашицу. Крики наставниц и старших сестер слились в один гул, который я игнорировала, пробираясь сквозь лес и через долину к дому, в котором была она.

Мать стояла возле стены, где висела карта нашего острова из высушенной коры и развешивала связки ядовитых трав для сушки. Она даже не взглянула на меня, пока я не рухнула к её ногам, упав не на колени, а лицом вниз. Я закрыла глаза и ждала тёплой ладони, родного шёпота, взгляда. Рука матери и правда опустилась мне на голову, но не погладила и не утешила. Её пальцы вцепились мне в волосы резко и безжалостно, а затем она дёрнула меня, и я услышала хруст собственных шейных позвонков. Голова запрокинулась, из горла вырвался хрип, а заплаканные глаза встретились с ледяным взглядом… вождя.

- Детство кончилось, - её голос прозвучал не громко, но каждое слово било по черепу, как копьё в сердце будущего ужина. Тоже было и с сердцем. Каждое слово втаптывало маленькое сердце в рёбра и заставляло кровоточить. - И то, что было между нами, кончилось вместе с ним.

Мои губы дрогнули. Хотела сказать «мама», но язык не подчинился. Кровь капала с подбородка на пол, а глаза застилали слезы. Я сморгнула их и ждала, что мать смягчится. Что её взгляд дрогнет, а пальцы разожмутся.

Она не смягчилась. Не дрогнула. Не разжала.

- Ты больше не моя дочь, - продолжила, разжав пальцы так резко, что я снова рухнула лицом на пол. - Ты будущий клинок, а я рука, что его куëт и держит. Клинок не ищет утешения. Он не плачет. Он не бежит. Он режет и закаляется в бою.

Она шагнула назад. Её тень накрыла меня. Длинная, чужая, отрезающая от прошлого, так точно, как стрела влетает в глазницу.

- С этого момента между нами нет кровной связи. Есть долг. Нет жалости. Есть послушание. Нет слёз. Есть несокрушимый гранит. Если ты упадёшь, я не подниму тебя. Если сломаешься, я не починю. Ты будешь вставать сама или сгниёшь в яме с остальными бракованными клинками. Поняла?

Внутри меня что-то порвалось. Не мышцы и не связки, а невидимая нить, тянущаяся от самого сердца к её рукам, к её голосу, к её лицу. Обрывалась медленно, с тупой, давящей болью, от которой перехватило дыхание и от которой мир сузился до крохотной красной точки.

Я смотрела на её босые ноги, на кожаные ленты, прикрывающие бёдра, на каменное лицо, тело, исполосованное шрамами, которые я когда-то целовала, а она улыбалась. И вдруг поняла, она не жестока, а честна. Колыбель не прощает слабости. Мать убила во мне дочь, чтобы родить Защитницу. Более того, до моей маленькой версии быстро дошло, каким способом я должна ей стать.

Я всегда схватывала налету. Дар или проклятье… Плевать.

С трудом, но я преодолела дрожь в конечностях и поднялась. Спина выпрямилась несмотря на адскую боль в мышцах. Я вытерла кровь с губ тыльной стороной ладони и посмотрела вождю в глаза. Не с обидой и мольбой, а принятием.

- Поняла, вождь.

Она едва заметно кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, но оно тут же погасло, сменившись холодом.

- Иди и помни, никто кроме тебя не спасёт твою жизнь и не выберет спасти взамен своей. Ты одна, Бейра. Отныне и до тех пор, пока не станешь Защитницей. У тебя есть восемь лет. Потрать их с пользой.

Я кивнула и развернулась. С того дня боль больше не была врагом, а стала учителем. Силы выгрызались из собственного нутра зубами, а женщина, что осталась за спиной, перестала быть матерью. Она стала целью. Стать такой же или… превзойти.

Моя маленькая ножка шагнула обратно под цепкий взгляд наставниц. В грязь. В боль. В тишину, где больше не было места детству. Только кровь. Только сломанные кости, содранная кожа и цель.

С того дня я больше не бежала к женщине, родившей меня за утешением. Я бежала только вперёд, чтобы однажды встать напротив, но не как дочь, а как равная. Как клинок, которому не была нужна чужая рука для нанесения удара. Я сама хотела решать кого, как, когда и за что убивать. И, что я поняла чуть позже, так это то, что Совет был совершенно лишним в нашей общине. Совершенно.

Помню, был момент, когда нам с Табикой было лет по десять и Грета сбросила нас в яму с водой, за слабость и неподчинение. Мы с сестрой

жались друг к другу от холода и вони гнилой листвы и чего-то едкого, что Совет сливал с глиняных котлов после варки прямо в нашу яму. Дыхание сбивалось, зубы стучали друг о друга, но мы позволили себе помечтать. Шёпотом, чтобы лес не услышал и не покарал, как и Совет.

- Мы уйдём, - шептала Табика. Голос дрожал, но не от слабости, а ярости, которую она еле сдерживала, сжимая зубы до скрипа. Её пальцы впивались мне в предплечье, оставляя белые полосы, похожие на следы когтей, но больно не было. Мы держались друг за друга, а это было куда важнее боли. - Когда луна взойдёт, когда Грета и остальные уснут после ужина, мы возьмём мешки с сушёным мясом, фляги, ножи и уйдём. Туда, где нет ям, палок и законов. Где можно спать, не боясь, что тебя разбудят ударом ноги по рёбрам или прутом по коже.

Я молча кивала и чувствовала, как в груди разгорается жажда к жизни. Другой, не той, что была у нас. Пусть среди опасности в виде Слепцов и их гнилых земель, но нам казалось, что там куда лучше, чем в Колыбели.

Мы строили маршрут на земле, рисуя его ногтями по грязи. Обходили сигнальные костры, избегали троп разведчиц. Думали, что лес за границей примет нас. Что там не будет боли, бесконечных ударов и слез. Думали, справимся с гнилью того мира и сможем найти место, которое станет для нас домом, но потом увидели Лир.

Когда нас выпустили из ямы, разведчицы притащили тело девочки, которая сбежала три дня назад. Она ползла обратно к Колыбели, волоча вывихнутую ногу, и была обнаружена и доставлена прямо к Грете и наставницам.

У Лиры были в кровь стёрты пальцы и колени, тело в грязи, глаза распахнуты в ужасе и с мольбой смотрели на Грету снизу вверх, пока губы шептали слова.

«Там нет троп. Там нет воды и еды. Там только тишина и пустота. Я не знала, как добыть огонь. Не знала, как отличить ядовитые ягоды от тех, что можно съесть. Там негде укрыться, и казалось, что я ослепла и оглохла».

Наставницы не стали её добивать, а Грета и вовсе плюнула в её сторону, пройдя мимо. Лиру подняли, как выпотрошенную, уже никому не нужную тушу, и бросили в яму, из которой мы с Табикой только поднялись. Выживет, вернётся в поселение и станет одной из тех, кто ходит в Нору, а если нет… останется в яме, пока от неё не останутся одни кости.

Мы смотрели на всё происходящее и не вмешивались. Не могли. Но тогда мы поняли, что не готовы.

- Не сейчас, - прошептала я тогда, чуть позже. - Мы не выживем там, а глупо умирать не наша судьба.