Алекс Урса – За образами (страница 2)

– Знаю, – кивнул в ответ Иван, признавая профессионализм домового и пройденный негласный тест. Это в ладони Ивана кольца были тёплые и тяжёлые. Чужаку руку могли отморозить так, что кисть бы отвалилась. Было понятно: изба Ивану попалась с секретом. Иначе с чего бы тогда такой мощный домовой к ней привязан? Можно было, конечно, и его самого расспросить – да только ведь не расскажет: не обязан по должностной инструкции. И имя своё настоящее не назовёт. А вот служить будет верой и правдой. Да и кольца теперь в безопасности: где и как домовые хранят ценности, было точно неизвестно, но надёжнее места не сыщешь. Ходили даже слухи о единой подземной системе хранилищ – посерьёзнее швейцарских банков. Но факт оставался фактом: ни единому земному существу ещё не удалось ограбить домового.

Разобравшись с бытовыми делами, разложив свои нехитрые пожитки и спросив горячего чаю, Иван наконец отпустил домового. Потом достал и бережно водрузил на стол у окна ноутбук с обгрызенным яблочком на крышке. Отодвинул исходящую паром чашку, чтобы не опрокинуть, увлёкшись – как бывало уже не раз. Странно, но сигнал сети был сильным, так что с общением с внешним миром проблем не предвиделось. Всё как он и хотел.

Иван хрустнул пальцами, глянул в окно на медленно наливающееся сиреневыми сумерками небо. Открыл страницу нового документа и, убедившись, что домового нет поблизости, старательно набил наверху крупный заголовок: «Рапорт». Посидел в задумчивости над экраном, но глаза слипались – то ли потому, что час уже был поздний, то ли намаялся с дороги. Иван только и успел захлопнуть крышку ноутбука и скрестить руки поверх груди. Голова сама склонилась вниз – и через пару минут Иван уже спал богатырским сном, сотрясая избу мощным, заливистым храпом.

Глава Вторая. Гаврюша Горыныч

Бодрый стук в дверь застал Ивана за вознёй с чайником. Можно было, конечно, и Явись напрячь. Но Иван любил утренние минуты уединённости и не хотел омрачать их лишней суетой.

Незапланированный визит застал его врасплох, но, похоже, в деревне всё было запросто. От неожиданности Иван едва не пролил кипяток себе на ногу. Торопливо поставил чайник обратно на подставку и зачем-то одёрнул толстовку. Первый посетитель, как-никак. Хотя за дверью мог оказаться кто угодно. Только жаль было – так и не выпитой утренней чашка чая.

– Принимай, Иван, первого клиента! – бодро оповестил, обнаруженный на крыльце председатель, и подтолкнул в спину мелкого лохматого подростка, маячившего тут же. Пацан от толчка сделал несколько шагов вперёд и снова встал как вкопанный. – Племяш мой, можно сказать. Троюродный…

– Не клиента, а посетителя, – машинально поправил Иван и посторонился, чтобы дать пацану возможность пройти в сени. Однако тот так и продолжал стоять на крыльце, упрямо рассматривая носки своих изрядно потрёпанных кроссовок.

– Проблема у него… интимная! – снова хохотнул председатель и зачем-то скрутил из узловатых костлявых пальцев дулю, словно иллюстрируя таким образом проблему. Уши пацана побагровели, а голова опустилась ещё ниже. Казалось, ещё чуть-чуть – и он воткнётся ею в пол, на манер страуса, прячущегося от внешнего мира.

Иван посмотрел на дулю, скрученную председателем, потом на уши пацана. Решительно взял того за плечо и впихнул в избу.

– Пошли-ка, чай пить, – пробасил он миролюбиво, проходя следом и заслоняя своей широкой спиной проём от председателя. Тот намёка не понял и всё-таки попытался просочиться за пацаном в избу, явно рассчитывая и на чай, и на обстоятельный разговор. Иван, скрывая улыбку, достал с полки ещё одну чашку в весёленький голубой цветочек. Щедро сыпанул в неё заварки, залил кипятком и только потом обратился к председателю:

– Захар Никодимыч, раз проблема интимная, значит, и решать мы её будем вдвоём с… Как тебя величать?

С этими словами он повернулся к пацану, который мялся у лавки, явно испытывая все существующие на свете оттенки неловкости.

– Гаврюша он, – сообщил председатель, с тоской оглядывая чашки на столе. Чашек было две, народу в избе – три, и эта математическая задачка явно не складывалась в председательской голове.

– Не, Гаврюша, а Гавр! – шмыгнул носом пацан, наконец отмирая и гневно зыркая на председателя. Потом поднял глаза на Ивана и назвался: – Гавр Горыныч.

Иван мысленно присвистнул, потому что род Горынычей себе представлял совершенно по-другому. Подросток был мелок, если не сказать щуплый. Мясцо на его тонкие косточки, видать, нарастало плохо. Кроме того, рыжие нечесаные лохмы и трогательные брызги веснушек на красных от смущения щеках настраивали на несерьёзный лад. Однако от комментариев Иван воздержался. Кто их, Горынычей, знает. Отъестся, возмужает – и ещё покажет всем кузькину мать.

– Ладно, пойду я, – сдался председатель, приняв, наконец, тот факт, что никто его тут чаем поить не собирается. – Дел невпроворот.

И, нахлобучив на голову шапку-ушанку, скрылся за порогом. Иван хлебосольно махнул в сторону лавки и предложил незадачливому Горынычу:

– Ты садись, садись, – и, видя, как тот продолжает нерешительно мяться, снова отвернулся к буфету, хлопоча по поводу угощения. – Тебе сколько сахара в чай? Или, может, ты с мёдом пьёшь? У меня, вроде, банка была…

– Мне три ложки, – тихо, но внятно отозвался Горыныч и тут же прокашлялся, видать, для солидности. – А лучше четыре.

Иван покивал понятливо, поставил на стол чашку, сахарницу и вазочку с сушками. Горыныч глянул с интересом и принялся устраиваться, перекидывая через лавку мосластые ноги. Иван расположился напротив и, наконец, сделал то, о чём мечтал всё утро: отпил щедрый шумный глоток чая с молоком и мёдом. Посидел, смакуя, и снова принялся рассказывать, неторопливо разгоняя неловкую тишину за столом.

– Я когда в Столице участковым врачом работал, мне коньяк и виски несли. И ведь не откажешься – народ обижается. Так у меня под конец этого добра, знаешь, сколько было?

Горыныч неопределённо хмыкнул, невольно включаясь в беседу, и потянулся к сахарнице. Неловкими подростковыми руками насыпал себе щедрые четыре ложки сахара и, поколебавшись, добавил пятую.

– Магазин можно было открывать, когда уходил, – продолжил Иван, заботливо пододвигая Горынычу миску с мёдом. – А я больше батончики люблю соевые. А их, естественно, не дарили. Не солидно.

– Фу! Соевые батончики! – скривился Горыныч, гремя ложкой в чашке. Лицо его, наконец, приобрело нормальный цвет, хотя уши так и продолжали хранить свекольный оттенок. – Я сам тоже, считай, из Столицы. В НГУ прошлым летом поступил. Тут у бабки на каникулах ошиваюсь. Только батончики соевые не люблю. Вот «Мишки на Севере» – это вещь!

– НГУ? – оживился Иван. Хотя чему удивляться. НГУ был фактически единственным высшим учебным заведением в Столице, которое принимало навных. – Навный Главный Университет?  А какой факультет?

– Лиховедение, ессно, – возмутился Горыныч.

– Мать моя! – восхитился Иван. – Ядвига Орлановна жива ещё? Она вроде ведовство преподавала.

– Яруха-то? – ухмыльнулся Горыныч, окончательно расслабляясь. – Да она вечная!

И без всякого перехода вдруг взял быка за рога:

– Мне хвост отрезать надо!

– Чего? – опешил Иван, застывая с чашкой в руке.

– Хвост, говорю, отрезать! – повторил Горыныч и первый раз за всё утро посмотрел Ивану прямо в глаза. – Ну или как там у вас говорят, по-научному? Купировать? Отсечь? Удалить? Сможете? Мне можно даже без наркоза. Вы не думайте. Я к боли нечувствительный. Я закалялся. Булавками себя тыкал. Для воспитания силы воли…

– Так, погоди ты со своими булавками! – Иван со стуком поставил на стол чашку с недопитым чаем и выставил ладонь в сторону Горыныча, чтобы прекратить этот отчаянный поток слов. У парня явно наболело. – Давай-ка всё с начала и по порядку.

Вместо ответа Горыныч решительно отъехал от стола вместе с тяжёлой массивной лавкой, доказывая, что силы в нём гораздо больше, чем казалось на первый взгляд, и закатал штанину обтрепавшихся по краю джинсов.

– Вот, – сказал он вместо объяснений. – Сами смотрите!

Иван перегнулся через стол и присвистнул: под штаниной обнаружилась худая бледная лодыжка, к которой суровым скотчем, в несколько слоёв, был прикручен… хвост. Длинный – доставал аж до щиколотки, такой же рыжий, как его обладатель, и заканчивающийся трогательной кисточкой-сердечком. Словом, не хвост, а загляденье. И откуда только такой у Горынычей? Чёрные, блестящие, чешуйчатые у тех были хвосты. Иногда с шипами. Но это…

– Поближе посмотрю? – обронил Иван деловито, уже обходя вокруг стола и садясь на корточки.

– Да пожалуйста… – Горыныч закатал штанину повыше, являя ногу, упакованную так, словно её собирались послать по почте. Иван аккуратно пощекотал пальцем рыжую кисточку – единственное, что торчало из сурового плена. Та тут же ожила и мелко вздрогнула.

– И за что ты его так? – улыбнулся Иван.

Горыныч нахмурился и выпалил:

– Так он не слушается! У него свой разум. Хотя какой там разум! Одноклеточное! Одни хотелки глупые!

– Давай-ка это всё размотаем для начала, – велел Иван и снова потопал к буфету. Выдвинул ящик, загремел там всяким барахлом и, выудив ножницы, довольно кивнул сам себе.

– Можно я штаны снимать не буду? – снова побагровел Горыныч.

– Можно, – великодушно разрешил Иван. – Только штанину повыше закатай.