Алекс Серебров – Покорение огня (страница 17)

Не дать.

Не отдать.

Мир сужается до одной точки – до рук инквизитора. До его запястья, где кожа выглядывает из-под чёрного наруча. До пальцев, которые сжимают рукоять, уверенные, что им позволено.

Я вспоминаю слова Тимура – «направляй». Они звучат где-то сбоку, липко и сладко, но я отталкиваю их. Не сегодня.

Я вспоминаю другое.

Артур: «Не геройствуй. Предупреждай. Дыши. Считай».

Я дышу.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

И вместо того чтобы взорваться, я представляю линию.

Не столб.

Не шар.

Не пожар.

Линию.

Хлыст.

Тонкий, как мысль. Горячий, как мой гнев – но управляемый, потому что в этот гнев вплавлено чувство, от которого мне хочется выть: если он умрёт, я останусь одна с собой. С той собой, которая уже умеет убивать.

Я выбрасываю руку вперёд.

Огонь выходит из ладони не взрывом.

Плетью.

Она шипит, как живая, и воздух вокруг неё дрожит. Я чувствую, как она тянет из меня тепло, как вытягивает из груди что-то плотное и острое. Откат уже стоит за спиной – я знаю, он придёт, как приходит голод после сильной магии. Но сейчас мне плевать.

Плеть обвивает запястье инквизитора.

Не его горло.

Не его лицо.

Запястье.

Там, где рука держит клинок.

Я вижу, как огонь прожигает край доспеха, как металл на секунду краснеет, как кожа под ним вспухает. Слышу вопль – короткий, злой, не человеческий, как у зверя, которого прижали капканом.

Клинок падает.

Звон стали режет сумерки. Где-то снова кричит птица – тонко, истерично, будто лес сам в ужасе от того, что я сейчас делаю.

Инквизитор отдёргивает руку, пытается сорвать плеть. Но она держится секунду дольше, чем нужно. Я отпускаю её сама, обрываю, как обрывают нить, чтобы не тянуть дальше, чтобы не сорваться в «ещё».

Я не хочу убить его.

Я хочу, чтобы он не убил Артура.

Артур падает плечом в грязь, но живой. Я вижу, как его грудь дёргается в вдохе – резком, болезненном. И у меня внутри что-то проваливается, как камень в воду: я успела.

Я успела.

Это слово не приносит облегчения. Оно приносит новую реальность: я только что показала им.

Инквизитор, обожжённый, отступает на шаг. Его наручи – чёрные, гладкие – блестят в сумерках. Обсидиан. Камень, который не должен быть на руках у человека, если он хочет жить долго. Камень, который, говорят, гасит магию, если подойти слишком близко.

Он всё равно подходит.

Он поднимает второй клинок – короткий, для ближнего. Его движения снова становятся ровными. Боль не ломает его. Она только делает его осторожнее.

И именно в эту секунду я слышу голос сверху.

– Достаточно.

Он не громкий. Он не рвёт воздух. Он просто есть – как холодный металл на языке. Вежливый голос человека, который никогда не повышает тон, потому что мир и так подчиняется ему.

Я поднимаю взгляд и вижу силуэт на холме.

Дарнелл.

Лицо далеко, но я чувствую его взгляд кожей – как если бы на меня направили зеркальный щит. Он стоит чистый, сухой, будто не лес вокруг, а кабинет. И рядом с ним тень – ещё кто-то, но это не важно. Важно, что он – тот, кто решает.

– Мы увидели, что хотели, – продолжает он так же спокойно.

Инквизитор замирает.

На секунду в воздухе повисает невозможное: они могут отступить. Они могут просто уйти, оставив нас живыми.

Я не верю.

Я жду второго удара. Жду арбалетного болта, который прилетит мне в горло, потому что магов не оставляют живыми. Жду, что это ловушка.

Но Дарнелл поднимает руку – жест маленький, почти ленивый.

И двое, что были в тени, отступают. Быстро. Без ругани. Без «прикрывай». Как хорошо обученные части тела, которые слушаются мозга.

Обожжённый инквизитор смотрит на меня ещё секунду – и в этом взгляде нет страха. Есть злость и какая-то неприятная оценка, будто я – вещь, которая сработала.

Потом он тоже отступает.

Тишина после боя не похожа на мир.

Она звенит.

Слишком пустая. Слишком тонкая.

Запах свежей крови встаёт в горле железом. Я чувствую его так, будто проглотила монету и она застряла поперёк дыхания. Земля под ногами мокрая и холодная. Где-то рядом шуршит листва – но это уже не шаги, а просто ветер, который вернулся в свою работу.

Я стою и не двигаюсь, потому что если двинусь, я могу упасть.

Откат накрывает меня волной – сначала холодом, потом дрожью. Руки становятся чужими. Пальцы немеют. Во рту сухо так, будто я жевала пепел.

Я шагаю к Артуру – и мир качается. В ушах стучит сердце. Каждый удар – как «ты ещё жива». Как «не смей падать».

Артур лежит на боку, зажимает плечо. Болт всё ещё там. Кровь течёт по рукаву густой тёмной полосой. Он пытается подняться, но тело предаёт – плечо не держит, и он снова оседает в грязь.

– Артур… – говорю я, и голос звучит слишком тонко.

Он поворачивает голову. Серые глаза – те самые мёртвые – сейчас не мёртвые. Сейчас они злые. Живые. Упрямые.

– Ты… – выдыхает он и кашляет, сплёвывая кровь. – Ты чокнутая.