Алекс Серебров – Покорение огня (страница 18)
Я почти улыбаюсь – не радостью. Облегчением, которое рвётся наружу и тут же превращается в стыд. Потому что это не смешно. Потому что он мог умереть.
Я опускаюсь рядом, колени в грязи. Запах земли бьёт в нос, и этот запах вдруг становится спасением: он настоящий. Он держит.
– Ты сказал бежать, – хриплю я.
– Я сказал жить, – отвечает он так же хрипло и пытается подняться на локте. – А ты выбрала… вот это.
Он кивает куда-то в сторону – на обожжённую траву, на следы боя, на воздух, который ещё пахнет моим огнём.
– Я выбрала тебя, – слова выскакивают сами, и от них у меня внутри что-то обрывается.
Я слышу, как они звучат. Слишком голо. Слишком прямо. Как если бы я сняла с себя плащ посреди дороги и осталась без защиты.
Артур молчит секунду.
И в этой секунде я понимаю: я не должна была так говорить. Мы ещё не там. Мы вообще никуда не дошли. Мы просто выживаем.
Но слова уже сказаны. Они висят между нами, как горячий воздух после удара.
– Тимур… – вспоминаю я и резко оборачиваюсь.
Старик лежит чуть дальше, у дерева. Он дышит. Слава всем молчаливым богам. Болт в груди – кровь вокруг, но он жив. Его глаза открыты. Он смотрит на меня так, будто видит именно то, что хотел увидеть.
Будто я – инструмент, который наконец-то показал свою форму.
Меня тошнит.
Не от крови. От этого взгляда.
– Не сейчас, – рычит Артур, будто читает мою мысль. – Сначала – ты.
Я смотрю на него непонимающе.
– Ты сейчас рухнешь, – говорит он. – И если ты рухнешь, они вернутся и соберут нас, как падаль.
Он пытается звучать цинично, как в таверне. Как в протоколе.
Но я слышу под этим другое: он не хочет, чтобы я падала. Не здесь.
Я пытаюсь встать. Ноги ватные. Мир плывёт. Я хватаюсь за воздух, как за верёвку, и понимаю, что верёвки нет.
Артур протягивает здоровую руку.
Та же рука, которая держала ремень через ткань. Та же рука, которая никогда не ласкает – только фиксирует.
Я смотрю на неё и вдруг вижу не руку.
Я вижу признание.
Если я возьмусь – я приму, что между нами есть связь. Не романтическая. Не сладкая.
Боевая.
Жёсткая.
Настоящая.
Я беру.
Его пальцы сжимают мою ладонь крепко, но без боли. Он тянет меня вверх, и я поднимаюсь, дрожа всем телом. Мой огонь где-то внутри всё ещё дышит – слабой искрой, которую я боюсь потревожить.
Я стою. Дышу. Считаю про себя, потому что иначе закружится голова.
– Ты спасла меня, – говорит Артур глухо.
Это не благодарность. Это факт. Фиксация.
И в этой фиксации что-то меняется.
До этого я была грузом. Проблемой. Контрактом.
Сейчас я – причина, по которой он ещё жив.
Мне хочется сказать: «я не хотела». Как я говорила в руинах. Но это будет ложью. Я хотела.
Я хотела, чтобы он не умер.
И от этого хочется одновременно плакать и смеяться – но я не делаю ни того, ни другого. Потому что слёзы – это слабость, которая может стать страхом. А страх я больше не выпускаю.
Я поднимаю взгляд на холм, где стоял Дарнелл.
Его уже нет. Только тень деревьев и сумеречное небо. Но ощущение его взгляда остаётся, как холод на коже после воды.
«Мы увидели, что хотели».
Что именно?
Я сглатываю.
Артур рядом качается, но держится. Его рука всё ещё в моей – не потому что он хочет касаться, а потому что так легче стоять. И это касание вдруг становится слишком личным. Не нежным. Личным.
– Пойдём, – говорит он. – Пока у нас есть ноги.
Я киваю, потому что если начну говорить, у меня сломается голос.
Мы шагаем.
И в этом шаге я чувствую сразу две вещи.
Первое: я только что спасла его.
Второе: теперь они точно будут охотиться быстрее.
Глава 8
– Перестань. Ты бинт на себя наматываешь, как верёвку на колышек.
Лия замирает, держа зубами край ткани. Правая рука дрожит, левую она пытается прижать к груди так, чтобы не касаться ожога. Упрямство у неё в позвоночнике, не в голосе: молчит, но не отпускает.
– Дай сюда, – говорю я.
Она медленно вытаскивает бинт изо рта и смотрит на меня так, будто я сейчас заберу у неё не ткань, а последнюю возможность быть полезной.
– Я могу сама.
– Можешь. Но плохо, – отвечаю ровно и тяну руку.
Лия не сразу, но протягивает бинт. Я беру его двумя пальцами – не потому что брезгую. Потому что привык держать дистанцию от чужой боли. От чужих причин.
В пещере тихо. Не та тишина, что в руинах после выброса, – мёртвая. Здесь другая: влажная, каменная, рабочая. Она съедает звук, как мокрая ткань. Слабые угли светят низко, рыжими точками, и от них пахнет дымом и камфорой – лечебной мазью, которой Тимур когда-то лечил солдатские раны, не задавая вопросов.
Тимур спит в углу, на подстилке из плащей и веток, неудобно, почти сидя, будто даже во сне боится потерять контроль. Нога забинтована толсто, повязка темнеет по краю. Дыхание тяжёлое, с хрипом, но ровное. Живой – уже хорошо.
Я сажусь ближе к углям, но не в свет. Свет – это привычка, которую сложно выкорчевать: хочешь видеть вход, хочешь видеть, кто подходит. Я проверяю каменный выступ у выхода – там, где я положил два острых обломка так, чтобы кто-то босой или в мягкой обуви пожалел о своей идее войти тихо. Верёвка с костяными бусинами натянута низко. Если тронут – услышу.
Потом только я позволяю себе сесть нормально.