Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 5)

Она не боится.

Её взгляд скользит по цепям, по моим запястьям, по следам крови – и на секунду задерживается на моём лице так, как смотрят на нож: проверяют, острый ли.

Это бесит сильнее, чем страх.

Страхом можно управлять.

А вот таким взглядом – нет.

Она останавливается не у двери – у границы, которую я могу достать цепью.

Умная.

Не делает лишних движений.

Я втягиваю воздух – и в нём вдруг появляется запах, которого здесь не было.

Снег.

И ржавое железо.

Не настоящие, конечно.

Это как память на языке, как фантом: носом ловишь, а в голове уже вспыхивает картинка – белая слепота и кровь на холодном клинке.

Так пахнет её магия.

От этого запаха у меня сводит челюсть.

Не от удовольствия – от угрозы.

Эта женщина может превратить меня в ледяную статую, и сделать это так же спокойно, как поправить воротник.

– Ну? – говорю я первым, потому что тишина между нами слишком удобная для неё.

Голос хриплый: я не разговаривал нормально давно, но я не даю этому стать слабостью.

– Ты та самая хозяйка, что присылают вместо еды?

Её лицо не меняется.

Она даже не моргает чаще, чем нужно.

– Я магистр Амелия фон Штраль, – отвечает она спокойно.

Слова звучат как формула, а не как представление.

– И да. Я выбрала тебя.

«Фон Штраль».

Аристократка.

Те, у кого кровь в венах пахнет властью, даже когда магия умирает.

Она смотрит на меня снова – оценивающе.

И я вдруг понимаю, что в этой оценке нет ни страха, ни любопытства.

Только расчет.

Меня это поджигает изнутри.

Я предпочитаю, когда меня ненавидят.

Ненависть – честная.

А расчет… расчет делает из тебя предмет.

Я делаю шаг вперёд – ровно до натяжения цепей.

Металл звенит, и этот звук должен был бы её дрогнуть.

Она не дрогает.

– Подойди ближе, – говорю я, и в голосе нарочно больше насмешки, чем просьбы.

– Я хочу увидеть, какая у меня хозяйка. Или ты боишься испачкаться?

Она чуть приподнимает подбородок.

Это почти незаметно, но у меня глаз на такие вещи настроен: я всю жизнь считываю людей по миллиметрам.

По тому, как напрягается горло. Как сдвигается плечо. Как прячут ладони.

У неё ладони открыты.

Пустые.

И от этого хуже: значит, ей ничего не нужно держать, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Ты уже видишь, – говорит она.

– Этого достаточно.

Я улыбаюсь так, чтобы это выглядело как оскал.

Показываю зубы.

– Пришла выбрать мясо для постели?

Слова намеренно грязные – пусть хоть на секунду её маска дрогнет.

Пусть она вспомнит, что я живой. Что у меня есть тело. Что я могу его использовать.

В её взгляде наконец появляется что-то похожее на эмоцию.

Не смущение. Не злость.

Холодное презрение – как тонкая пленка льда на воде.

– Ты путаешь роли, – говорит она.

– Тебя не выбирают для удовольствия. Тебя выбирают для Ритуала.

Ритуал.

Вот оно слово, которое они произносят так, будто оно святое.

Я слышал о нём. Внизу шепчутся даже стены.

Про магистров, которым нужны «нулевики».

Про то, что мир умирает, и они пьют людей, чтобы оттянуть конец.

– Значит, я батарейка, – говорю я, и слюна во рту кажется горькой.

– Удобно.