Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 3)
Он не был пациентом.
Он был тем, кто оставил на них свой след. И Орден собирался заставить его замолчать до захода солнца.
Глава 2
Камень под спиной был сырым и ледяным, но за три часа в подвале холод перестал жечь кожу, превратившись в тупую, привычную тяжесть.
Красная камера тюремного лазарета располагалась на четыре сажени ниже уровня мостовой, прямо под дренажными коллекторами Ордена. Сводчатый мешок из грубо отесанного порфира, шесть шагов в длину, четыре в ширину. Вентиляционный колодец под самым потолком тянул запахом мокрой копоти, дегтя и конской мочи с верхнего караульного двора. Земля здесь молчала: вековой известковый раствор и толстые пласты мертвого гранита глушили дыхание нижних пластов, оставляя в теле лишь глухой, саднящий гул.
Мои руки были разведены в стороны и прикованы к чугунным скобам, вбитым в кладку на уровне пояса.
Подавляющие браслеты сидели плотно, врезаясь в распухшие запястья. Литое железо с вытравленными рунами Ордена тянуло из жил остатки тепла, гася любую попытку собрать поток. Стоило силе шевельнуться в предплечьях, как металл отзывался мелкой, раскаленной вибрацией, выжигая кожу до сукровицы. Но они просчитались с толщиной цепей: звенья были коваными, старыми, со следами кузнечной сварки на третьем кольце справа. Если бы правая рука не онемела от плеча до пальцев, я вырвал бы анкер за два рывка вместе с крошащимся камнем.
Пока приходилось ждать.
Посреди камеры стоял низкий прозекторский стол из серого шифера со сточным желобом по краю. На нем, прикрытое заскорузлой от соли и сукровицы дерюгой, лежало тело.
Седьмой.
Тот самый бродяга с дубильных рядов, которого я вытащил из сточной канавы у скотобоен две ночи назад. Парень был мертв еще до того, как его затылок коснулся мостовой, но городская стража настигла меня именно в тот момент, когда я пытался рассмотреть след на его ключице. Для них все сошлось просто: чужак из долины Вереска над трупом гражданина Илириума, нож в сапоге и кровь на рукавах куртки. Идеальный виновник для вечернего выпуска городских листков.
Сверху, со стороны винтовой лестницы, донесся тяжелый перестук подкованных сапог.
Три человека. Двое шли слитным, размеренным шагом патрульных — шаг тяжелый, на всю стопу, бряцание латунных патронташей на портупеях. Третий шел легче, быстрее, почти не задевая ступени каблуками. Женщина. Длинная шерстяная юбка шуршала о шершавые камни колодца с сухим шелестом палой листвы.
Я подобрал под себя ноги, опершись затылком о холодную стену.
Тяжелый железный засов заскрежетал, взвизгнув ржавой пружиной. Низкая кованая дверь подалась наружу, пропуская в камеру желтый свет масляного фонаря и резкий запах карболки.
Первыми вошли двое надзирателей в стеганых куртках с короткими огнестрельными трубками наперевес. Морды серые, злые, челюсти сжаты. Тот, что повыше, держал в левой руке деревянную колотушку с железным шипом на конце — инструмент для усмирения буйных арестантов.
— Сидеть смирно, падаль, — буркнул он, сплевывая на плиты у моих сапог. — Дернешься — прострелю колено. Нам приказано доставить тебя на утренний трибунал целым, но про ноги в ордере ничего не сказано.
Я даже не шевельнулся. Смотрел не на оружие, а на дверной проем.
Она вошла следом.
Женщина из кареты у ворот.
Она оставила свою форменную целительскую мантию наверху — теперь на ней было простое дорожное платье из темной шерсти с глухим стоячим воротником, подвязанное широким кожаным поясом без пряжки. Волосы цвета сырого каштана были собраны на затылке в тяжелый, тугой узел, открывая длинную шею и острые, четко очерченные скулы. Никаких украшений, кроме массивного серебряного перстня с алым гранатом на правой руке. Печать фон Штралей.
Знак рода, который двадцать два года назад вырвал сердце моей земли и принес его в жертву городским башням.
Она держала в руках тонкую канцелярскую папку из грубого картона и плоский латунный футляр с лекарскими инструментами. Лицо женщины казалось высеченным из сухого дерева: ни следа усталости, ни тени страха перед сырым подвалом и цепями. Только темные, внимательные глаза, которые мгновенно зафиксировали все углы камеры, натяжение моих цепей, запекшуюся корку на моих запястьях и темные пятна на шиферном столе.
Она подошла к столу, положила футляр на камень и повернулась к охранникам:
— Оставьте нас.
Высокий надзиратель опешил, перехватив трубку поудобнее:
— Госпожа магистр… то есть, госпожа фон Штраль. Комендант распорядился…
— Комендант подписал ордер на судебно-медицинское освидетельствование до захода солнца, — перебила она. Голос звучал негромко, но в нем звенела та абсолютная, привычная власть, перед которой уставная служба пасует сама собой. — Согласно пятой статье городского уложения, протокол освидетельствования насильственной смерти оформляется целителем без присутствия лиц, способных нарушить чистоту магического фона. Ваши трубки заряжены порохом с добавлением толченого кремня. Он фонит на полсажени вокруг. Вон отсюда. Встаньте за решеткой внешнего коридора.
Надзиратели переглянулись. Низкорослый тронул напарника за локоть, кивнув на дверь. Они не посмели спорить с фамилией, даже если эта фамилия только что лишилась золотого шитья на плечах.
Железо захлопнулось. В щель смотрового окошка лег квадрат тусклого внешнего света.
Мы остались вдвоем.
Амелия фон Штраль подошла к прозекторскому столу, откинула угол дерюги и вгляделась в мертвое лицо парня с кожевенных рядов. Ее пальцы — длинные, с короткими, чисто остриженными ногтями — уверенно легли на шею покойника, проверяя плотность сонной артерии. Никакой брезгливости. Руки мастера, привыкшего потрошить плоть во имя чужого дыхания.
— Имя погибшего — Томас Рид, двадцать четыре года, подмастерье раскройного цеха, — произнесла она, не глядя в мою сторону. Ее тон был сухим, как шелест протокольных страниц. — Задержан патрулем на набережной три дня назад как бродяга с признаками нестабильности каналов. Вчера утром переведен в закрытый карантин. Сегодня в полдень найден в канаве за южной заставой с перерезанным горлом и вскрытыми венами на предплечьях.
Она повернула голову ко мне. Взгляд серых глаз полоснул по лицу, задержавшись на рассеченной бровью коже:
— На твоей одежде кровь той же группы. На твоих сапогах ил из той же канавы. Канцелярия Ордена требует подписать акт о ритуальном убийстве, совершенном дикарем из рассеянных родов Вереска, чтобы передать тебя палачу на рассвете.
Я медленно перевел дух. Воздух в легких отозвался тупой болью в сломанном ребре.
— И ты пришла подписать, — хрипло сказал я. Язык ворочался с трудом: во рту пересохло от пороховой гари при задержании. — Чтобы вернуть милость бывшего мужа. Бедная госпожа фон Штраль потеряла кресло у камина, и теперь ей нужна моя голова на серебряном блюде, чтобы снова пустили в парадные залы.
Она даже бровью не повела на выпад. Подошла к стене, сняла со скобы жестяной ковш с мутной колодезной водой и шагнула ко мне.
Остановилась на расстоянии вытянутой руки — ровно за той чертой, куда дотягивались мои пальцы при максимальном натяжении цепи. Умная. Знала геометрию казематов лучше любого конвойного.
Она протянула ковш вперед, держа его за длинную ручку:
— Пей. Мне нужен вменяемый свидетель, а не бредящее мясо.
Я посмотрел на воду. На дне плавала щепка. Медленно подался корпусом вперед, насколько позволяло железо, перехватил край ковша губами и сделал три больших, жадных глотка. Ледяная влага обожгла пересохшую гортань, смывая вкус меди и копоти.
Когда я отпрянул, она опустила ковш на каменный выступ.
— Если бы мне нужна была твоя голова для Валериана, я подписала бы акт не сходя с кареты, — спокойно сказала она, возвращаясь к столу. — Твоя вина была сформулирована за полчаса до того, как твой фургон снес колесо у ворот. Но у меня есть рабочий реестр, в котором Томас Рид числился моим пациентом. И я знаю, как выглядят его каналы.
Она достала из футляра тонкий стальной зонд с закругленным концом. Сдернула ткань с тела целиком.
Труп был синевато-бледным, восковым, точно вымоченным в соленой воде. На горле чернел глубокий, рваный разрез от уха до уха.
— Смотри сюда, — продолжала Амелия. — Горло вскрыто грубо, снизу вверх. Так режут скот или обороняются в пьяной драке. Для Ордена этого достаточно. Но ты ведь не резал его, верно?
— Спроси у своих надзирателей, — осклабился я. — Они скажут, что мы в долине пьем кровь младенцев по праздникам. Разве вас в академиях учат чему-то другому?
— Не трать слова на злость, парень. У тебя осталось восемь часов до рассвета. Либо ты говоришь, что делал возле него в канаве, либо я закрываю эту папку, и завтра в полдень твои кости зароют на пустыре за чумным рвом.
Я посмотрел на нее внимательнее.
В ней не было сытого чванства столичных магов, считавших жителей долин говорящими животными. Но была ледяная, въедливая цепкость следователя, которому подсунули фальшивую расписку. Она знала, что картина не сходится, и это оскорбляло ее профессиональное самолюбие сильнее, чем потеря дворянских привилегий.
— Разверни его левую руку, — произнес я глухо.
Амелия замерла. Взгляд метнулся от моего лица к мертвой руке покойника.
Она не стала спорить. Обошла стол, взяла мертвое предплечье парня и повернула ладонью к свету.