Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 2)

— Да, магистр фон Штраль?.. То есть…

— Решение Совета вступает в силу с момента приложения большой канцлерской печати, верно?

— Согласно десятому параграфу общего регламента… да, госпожа.

— Значит, прямо сейчас я все еще являюсь действующим деканом факультета и главным лекарем клиники. Моя подпись обладает законной силой в течение следующих трех минут.

Я поднялась со стула. Ткань мантии тяжело опустилась вдоль бедер. Обойдя стол, я подошла к конторке секретаря. Тот вжался в спинку кресла, глядя на меня снизу вверх, словно я занесла над ним скальпель.

— Эльза, журнал.

Девушка шагнула вперед и с глухим стуком опустила на конторку массивный фолиант в переплете из вощеного полотна. На обложке стоял мой личный инвентарный номер: рабочий реестр благотворительного отделения за последние два года. Каждая поступившая душа. Каждый диагноз, каждое изменение в ауре, каждая капля крови, отданная для очищения каналов.

— Заверенную копию входящих и исходящих записей за текущий месяц, — спокойно приказала я секретарю. — Два дубликата. С оттиском судебного регистратора Ордена.

— Но… господин канцлер… — секретарь беспомощно повернулся к помосту.

— Заверяй, — негромко произнес Валериан из-за моей спины.

Я повернулась к нему. Канцлер смотрел на меня с холодным, почти научным любопытством. Он понял мой маневр: я забирала не просто списки имен. Я забирала юридически безупречный след преступления. Пока реестр хранился в Ордене, Валериан мог сжечь его в любую секунду, сославшись на случайную порчу архива. Но заверенная копия с оттиском регистратора становилась официальным документом, имеющим силу в городском магистрате — там, куда власть Ордена не распространялась.

Латунный пресс с сухим щелчком опустился на плотную бумагу. Секретарь дрожащей рукой расписался в углу листа, наложил полосу синего сургуча и вдавил в нее медную плашку.

Я взяла пахнущий свежей мастикой дубликат, свернула его и передала Эльзе.

— Снимите с нее мантию, — бросил Валериан, поднимаясь со своего места. — И проводите за пределы внутреннего двора.

Двое стражников в серых колетах с серебряными шевронами шагнули ко мне от дверей. Я не стала ждать, пока их пальцы коснутся ткани. Расстегнула тяжелую фибулу на левом плече — литой серебряный сокол с рубиновым глазом — и опустила мантию прямо на сукно стола просителей.

Под ней осталось простое шерстяное платье цвета древесного угля. Без знаков отличия. Без золотого шитья.

— Ты проиграла, Амелия, — негромко сказал Валериан, когда я проходила мимо него к выходу. Он стоял очень близко, и от него пахло холодным озоном и дорогим горьким табаком. — Ты выбросила двадцать лет безупречной службы ради нескольких бродяг с окраин. Завтра от тебя отвернутся все твои бывшие коллеги. Послезавтра в твою клинику перестанут поставлять даже бинты. Через неделю ты приползешь ко мне просить о прощении.

Я остановилась на пороге высокой дубовой двери.

— Если я приползу, Валериан, проверь мой пульс, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки. — Живой ты меня на коленях не увидишь.

На улице нас встретил сырой, промозглый ветер.

С высоких шпилей Ордена срывались рваные клочья серого пара. Небо над Илириумом затянуло плотной мглой, сквозь которую тусклым алым пятном просвечивало солнце, точно сквозь закопченное стекло. На мостовой лежала все та же багровая пыль, смешиваясь с грязным снегом и оседая на сапогах прохожих.

У кованых чугунных ворот, отделявших цитадель магов от Верхнего города, стояла старая наемная карета. Лошади переступали копытами, отфыркиваясь от едкого сквозняка, а на козлах сидела плотная женщина в мужском суконном пальто и грубом вязаном платке, повязанном поверх седеющих волос.

Мара Глен. Хозяйка здания на вересковой улице, акушерка без капли магии в жилах и единственный человек во всем этом проклятом городе, который никогда не кланялся чиновникам.

Увидев нас, она сплюнула сквозь зубы и спустилась на брусчатку, тяжело опираясь на деревянную подножку.

— Ну что? — ее хриплый голос перекрыл шум проезжавшего по соседней улице магического трамвая. — Вытурили?

— Лицензию отобрали, счета закрыли, особняк велели очистить за сутки, — отчиталась я, подходя ближе и вдыхая знакомый, успокаивающий запах сушеного чабреца и печеного хлеба, исходивший от ее одежды.

— Сукины дети, — деловито констатировала Мара, даже не моргнув. — Все до единого. Ну ничего. Дом алого вереска записан на мою покойную бабку, и ни один хлыщ из Совета не сунет туда свой холеный нос без ордера магистрата. Стены у нас крепкие. Печи топятся. А травы на чердаке хватит до самой весны, если эти умники перекроют городские склады. Садись в повозку, девочка. Нечего тут мерзнуть.

— Мара, они забрали все оборудование, — подала голос Эльза, кутаясь в тонкую шерстяную шаль. Ее зубы выбивали мелкую дробь. — Все резонаторы, дистилляторы Ордена, очищенное серебро… Они даже стеклянные колбы опечатают! Чем мы будем лечить?

— Руками, дуреха, — оборвала ее Мара, распахивая дверцу кареты. — Как лечили до того, как эти напыщенные индюки понавешали на себя медных цацек. Полезай внутрь.

Я уже занесла ногу на железную ступеньку, когда со стороны нижних караульных ворот послышался резкий, захлебывающийся свист дежурного кристалла тревоги.

Звук был коротким, трескучим, похожим на треск разрываемого сухого холста.

Из служебного проезда, ведущего к тюремным подвалам Ордена, на полной скорости вылетела черная арестантская повозка, обитая полосовым железом. Лошади храпели, взмыленные, с их удил летели хлопья пены. Возница в серой форме стражи нещадно хлестал упряжь, но стоило фургону поравняться с воротами, как левое заднее колесо с визгом заклинило.

Повозку развернуло поперек выезда, ударив о гранитный придорожный тумб.

Из задней створки с грохотом вывалился младший надзиратель. Он был без форменного кепи, лицо залито кровью, а правая рука неестественно висела вдоль тела, покрытая серыми, точно выжженными кислотой пятнами.

— Лекаря! — заорал он, пытаясь встать на карачки на грязной брусчатке. — Дежурного целителя к воротам! Быстрее, дьявол вас раздери!

Из караулки выскочили трое стражников с заряженными огнестрельными трубками, но приближаться к распахнутой двери повозки не спешили. Они держали оружие на изготовку, целясь в темное нутро фургона, и на их лицах читался неподдельный, звериный страх.

— Что там? — шепнула Эльза, испуганно пятясь к карете Мары.

Я не ответила. Мой профессиональный инстинкт сработал раньше, чем включился рассудок.

Не обращая внимания на крики Мары, я подошла к лежащему на камнях надзирателю. Опустилась на одно колено прямо в грязный снег, перехватив его искалеченную руку за здоровое предплечье.

— Не трогай… — захрипел мужчина, хватая ртом воздух. — Он… он бешеный… Он двоих разорвал голыми руками прямо в цепях…

Я не слушала его лепет. Мои пальцы скользнули по обожженной коже.

Ожог не был термическим. Это не был огонь и не была кислота.

По серой, потерявшей эластичность ткани ползла сеть лопнувших капилляров, превратившихся в черные ветвистые каналы. Кожа истончилась, сделавшись похожей на пергамент, а из мелких трещин сочилась сукровица, пахнущая сырой могильной глиной и прелым вереском.

Точно такой же след.

Один в один.

Три недели назад этот же рисунок я видела на ключицах третьей пациентки из благотворительной палаты — швеи из Нижнего города. Той самой, чью постель на следующее утро нашли пустой и заправленной свежим бельем, словно человека никогда не существовало.

Внутри фургона тяжело зазвенело железо.

Тяжелая цепь натянулась, заскрежетав о чугунные скобы пола. Из темноты отсека донеслось тяжелое, прерывистое дыхание — хриплое, клокочущее в разбитой грудной клетке, но удивительно ровное по ритму.

Я подняла голову.

В глубине повозки, прикованный за шею, запястья и щиколотки четырьмя подавляющими растяжками, сидел человек.

Его лицо было залито запекшейся грязью и кровью, черные спутанные волосы падали на глаза, разорванная холщовая рубаха обнажала жилистые плечи, исполосованные свежими рубцами от плетей. Но он не бился в оковах. Он сидел неподвижно, уперев локти в колени, и сквозь пряди волос смотрел прямо на меня.

Взгляд был серым, тяжелым, режущим, точно скол речного кремня. В нем не было мольбы о пощаде. Не было животного бешенства, о котором орал надзиратель.

В нем была абсолютная, смертоносная трезвость.

Человек шевельнул кистями. На его предплечьях тускло мерцали тяжелые чугунные браслеты с выбитыми на них рунами подавления Ордена. Металл раскалился докрасна, выжигая на коже клейма, но вокруг его разбитых пальцев, прямо по железному рифлению пола, тонкой сетью расползались крошечные, живые побеги колючего алого растения.

Вереск.

Он прорастал сквозь железо и камень, питаясь чужой кровью.

— Назад, женщина! — рявкнул подбежавший капитан внутренней стражи, вскидывая трубку. — Это подозреваемый по делу об убийствах в Нижнем секторе! На нем кровь семи граждан! До особого распоряжения магистрата — доставить в красную камеру допросов!

Семи граждан.

Именно столько людей исчезло из моего отделения за последние двадцать дней.

Я медленно поднялась с колен, вытирая испачканные в чужой сукровице пальцы чистым платком.

Человек в фургоне не отвел взгляда. Когда наши глаза встретились, перстень с алым гранатом на моей руке вдруг отозвался резкой, колющей волной холода — так, словно камень в оправе внезапно превратился в осколок речного льда. А в глубине его серых зрачков на долю секунды вспыхнул тот же багровый отсвет, который каждое утро оседал ядовитой пылью на белом мраморе Ордена.