Алекс Рудин – Упрямый хранитель (страница 63)

– Я в порядке, – лгу. – Как Сена?

– Операция прошла успешно, сейчас она спит. Врачи говорят, очнется только утром, – слышу облегчение в ее голосе и сам чувствую, как легкие расправляются, позволяя меня наконец-то вздохнуть свободно.

– Слава Богу, – невидимая тяжесть спадает с моих плеч. – Элли, прости, что допустил такое. Я мог бы раньше среагировать…

– Курт, прекрати! Ты сделал гораздо больше нас с Картером, и я навсегда буду перед тобой в долгу.

– Я люблю её, Элли…

Не знаю, зачем решил сообщить ей эту информацию. Возможно, хотел, чтобы она понимала: никто никому ничего не должен. Я спасал Зефирку не ради благодарности, а потому что иначе просто и быть не может. Я всегда буду защищать её, даже если весь мир будет против.

– Знаю, – Элли тихо усмехнулась. – Не скрою, я тоже была против этих отношений, но, кажется, между вами действительно что-то настоящее. Прости нас, мы просто пытались уберечь её от боли.

– Я понимаю, – произношу я с грустной улыбкой, ощущая странное умиротворение.

– Время вышло, мистер Максвелл! – в кабинет решительно входит офицер Хэмсворт, и я спешу закончить разговор с Элли.

– Со мной связался коллега из другого участка, – следователь опускается на свое место и бросает новую папку передо мной. – Они занимаются делом о стрельбе на старом заводе, где сегодня вечером было организовано танцевальное мероприятие. – Хэмсворт делает паузу, внимательно изучая мою реакцию. – Мистер Максвелл, вы нарушили запрет, потому что были вынуждены спасти мисс Золотову?

– Да, но запрет я нарушил еще до этого. Я оказался там исключительно из-за неё, – признаюсь, глядя прямо в глаза следователю.

– Давайте всё с самого начала.

И я выложил ему всё, что видел и успел заметить, пока наблюдал за перепалкой двух команд. Через час меня перевели из допросной в комнату для свидетелей, где терпеливо ждал Адамас. Офицер не стал предъявлять мне обвинения, но снять запрет мог только суд, установивший его. В связи с этим я всё еще не имел права приближаться к Зефирке – мучительный факт, который жег душу раскаленным железом.

Теперь я проходил по делу о стрельбе на заводе как свидетель и был вынужден провести в участке еще несколько томительных часов до приезда следователя из другого департамента, которому предстояло провести повторный опрос. А всё, чего хотел я – это оказаться рядом с Сеной, когда она откроет глаза.

– Курт, я все улажу, – подает голос Адамс после десяти минут гробового молчания, висящего между нами, как свинцовое облако. – Я вел себя как придурок, признаю.

– Ага.

Я лишь коротко киваю, намеренно отводя взгляд в противоположную от него сторону. Большего он не заслуживает – предательство все еще саднит, словно открытая рана.

– Слушай, ну, сам рассуди, – в его голосе звучат умоляющие нотки, – я ни разу не видел тебя в отношениях, ты даже девчонок на ночь никогда у себя не оставлял. Что я должен был подумать, когда застукал тебя с Ксю?

– Подумать, что я тоже человек, способный на чувства.

– Кто-то мне говорил, что любовь тебе не грозит – Картер пытается разрядить обстановку легкой усмешкой, но я не поддаюсь.

– Я заблуждался, – отрезаю, продолжая сверлить взглядом трещину на противоположной стене. Собственное признание звучит странно даже для меня самого.

– Я тоже… – скулит Адамс, опуская плечи. – Я тоже был неправ, прости. Клянусь, я больше не буду лезть в ваши отношения, хотите – встречайтесь, не хотите – расходитесь. Только не делай ей больно, прошу. Она еще так молода, импульсивна, у нее не характер, а торнадо, никогда не знаешь, что может выкинуть в следующий момент.

– Она не по годам взрослая, Картер, – впервые за наш разговор я встречаюсь с ним глазами, в которых читается смесь усталости и упрямства. – Хватит считать ее ребенком, она гораздо умнее многих наших ровесников. Дай ей жить своей жизнью, ты все равно от всего не спасешь.

Картер обреченно запускает пальцы в свою взъерошенную шевелюру и чуть слышно рычит, как загнанный в угол зверь. На его лице отражается вся гамма эмоций – от яростного отрицания до горького принятия.

– Элли меня не простит, – произносит он с таким надломом в голосе, что на секунду мне даже становится его жаль.

– Простит, – отмахиваюсь с напускным безразличием, не желая показывать, что его раскаяние смягчило мой гнев. – Но мне приятно видеть, как ты страдаешь.

– Спасибо, друг, – с кислым сарказмом бросает он, криво усмехаясь.

– Мы не друзья, забыл?

– Это мы еще посмотрим.

Глава 43. Потерянная жизнь

Элли.

– Давай, мелкая, не отставай!

– Эля, я больше не могу! – хнычет Ксю, тяжело дыша и пытаясь угнаться за мной по парку. Её маленькое личико раскраснелось от усилий, а в глазах мелькает отчаяние.

– Ты же будущая олимпийская чемпионка, а чемпионки не сдаются! – подбадриваю сестру, наслаждаясь лёгким ветерком, треплющим мои волосы.

– Если я сейчас упаду и разобью коленки, мама тебя прибьёт! – в голосе сестрёнки появляются упрямые нотки.

– Ты же с трёх лет на коньках, что с роликами не справишься? – оборачиваясь, бросаю вызов, зная, что это лучший способ расшевелить мелкую.

– Эля! Ты снова за своё? – среди деревьев появляется стройный силуэт мамы со скрещенными на груди руками. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, подсвечивают её фигуру, придавая ей какой-то неземной вид.

– Упс, а вот и мама… – хихикаю я и быстрым взглядом оцениваю расстояние от нас до нашего дома. – Кто первый до подъезда, тому шоколадное мороженое, оставшееся в морозилке, – срываюсь с места, не забыв хлопнуть сестру по плечу, вызывая её таким образом на поединок.

– Это моё мороженое! – возмущается Ксю, и срывается с места.

– Будет моим, – поддразниваю, ощущая прилив адреналина.

– Тебе нельзя, ты и так жирная! – выпаливает она, пыхтя от усилий.

– Малявка, сейчас в мусорный бак тебя скину, – смеюсь, налегке обгоняя бедную шестилетку, чувствуя укол вины за нечестную борьбу.

– Эльвира Андреевна, можно вас отвлечь от издевательства над младшей сестрой? – останавливает нашу гонку мама, преграждая путь к подъезду. В её глазах танцуют смешинки, несмотря на строгий тон.

– Ладно, мелкая, на сегодня мороженое твоё… – отдаю победу и возвращаюсь на пару метров к маме, ощущая, как от бега приятно покалывает в боку.

– Эля… – в голосе мамы слышится предупреждение.

– Да, Вероника Игоревна, – передразниваю её интонацию, – что вы хотели?

– Хотела сказать, что ты отвратительная старшая сестра, – произносит она, но тёплый взгляд выдаёт её настоящие чувства.

– М-а-а-м, мы просто дурачимся, – протягиваю я, закатывая глаза.

– Когда-нибудь меня не станет, и ты станешь для неё примером. Я хочу, чтобы ты даже в своих глупых играх помнила об этом, – мамин голос становится серьёзным, затрагивая струнку внутри меня.

– Что значит "тебя не станет"? Ты всегда будешь с нами – такой молодой и мудрой, – подлизываюсь к маме, обнимая её за талию, вдыхая знакомый запах её духов, который всегда ассоциировался у меня с домом и безопасностью.

– Вот ты, конечно, подлиза, – мама смеётся и обнимает меня в ответ, от чего внутри разливается приятное тепло. – Ксюша, иди сюда… – кричит мама сестре, поглаживая меня по голове и тихо, заговорщически спрашивает: – Она же не в курсе, что в морозилке вообще нет мороженого?

– Нет, – хитро улыбаюсь, чувствуя себя сообщницей в маленьком заговоре.

– Вот ты, конечно, козявка, – подтрунивает мама, глаза её излучают нежность.

– Что? – спрашивает запыхавшаяся Ксю, подъезжая к нам. Её щёки пылают румянцем, а маленькая грудь часто вздымается.

– Пойдём сейчас все вместе за мороженым, чтобы никому обидно не было, – предлагает мама, примирительно улыбаясь.

– То есть получается, я не выиграла? И Элька всё равно получит мороженое? – расстроенно хнычет мелкая, за что я её незаметно ущипнула, пытаясь скрыть улыбку.

– Мы Эле вместо мороженого купим огурец, она же у нас к Олимпиаде готовится, ей нельзя много сладкого. Да, малышка? – мама подмигивает мне, зная, как я разрываюсь между желанием съесть что-то вкусное и необходимостью поддерживать идеальную форму.

– Да… – недовольно фыркаю, потому что, мама права: мне ещё тройные прыгать, и чем я буду легче, тем проще будет это сделать.

– Элли…

Это не мамин голос. Он пробивается сквозь туман воспоминаний, выдёргивая меня из счастливого прошлого.

– Элли, проснись…

Парк растворяется, и перед глазами появляется обеспокоенное лицо Картера. Его тёмные брови сдвинуты, а в глазах читается тревога. Противный свет люминесцентных ламп. Холодные больничные стены. Осознание реальности обрушивается на меня, словно ледяной душ.

– Ксю? Как она? – спохватившись, подскакиваю на неудобной скамье, на которой, видимо, так и уснула. Внутри мгновенно все сжимается от накатившего страха.

– Врач сказал, она очнулась, – Картер ласково улыбается и гладит меня по лицу большим пальцем. От его прикосновения по коже бегут мурашки.

Мне хочется прижаться щекой ближе к его теплой ладони, найти в ней утешение, но тут я вспоминаю, что он сделал тайком от нас с сестрой, и внутри вспыхивает обида. Теперь уже хочу врезать ему, а не обнимать.