Алекс Рудин – Упрямый хранитель (страница 53)
– Защитная реакция – подмигивает мне Лера. – Не могу винить брата в таком поведении, так как оно, сама знаешь, нельзя сказать, что необоснованное.
Наши взгляды встречаются, мы молчаливо договариваемся не продолжать дальше тему гиперопеки со стороны Стриженова. Причины, по которой Макс стал таким очень болезненные для Леры. Пару лет назад её бывший партнёр по фигурному катанию попытался её изнасиловать. Моя сестра стала тем человеком, который помог ей сбежать от призраков прошлого: перевезла в Москву и нашла нового тренера. Так мы с ней и подружились, а её брат стал практически и моим старшим братом.
Пока снежинки кружатся в холодном свете фонарей и я чувствую неожиданную лёгкость на душе: несмотря на километры расстояний и тяжесть пережитых событий, рядом со мной снова есть человек, способный понять меня без слов. Возможно, именно сейчас начинается новый этап моей жизни: без Курта Максвелла, но зато с надеждой обрести себя заново.
***
Придя домой, я традиционно созвонилась по видеосвязи с Элли, посмеялась над шутками Картера, доносившимися с заднего плана, а затем, завернувшись в тёплое одеяло, принялась гипнотизировать экран телефона. Наш последний диалог с Куртом застыл на той же щемящей ноте. Он держит своё слово: не пишет, не звонит, позволяет забыть его и полностью сосредоточится на льду.
А может он и не скучает вовсе?
С момента моего отъезда он дал о себе знать лишь однажды – прислал толстовку моего любимого нишевого бренда с дерзкой надписью «I'm your problem». В открытке было написано коротко и пронзительно: «I miss my little pink splinter». И лишь одна буква вместо подписи – «А». Картер и Элли прилетели на Новый год в Россию, поэтому, увидев посылку, ничего особенного не заподозрили. Правда, Картер с присущим ему ехидством каждые пять минут перечислял хоккеистов, чьё имя или фамилия начинались на букву «А», и с лукавой улыбкой интересовался, не тот ли это счастливчик, который решил подкатить ко мне яйца. Элли действовала тоньше и деликатнее: она осторожно пыталась выяснить, насколько важен этот загадочный «А» для меня. Я же с безупречной актёрской игрой уверяла её, что это всего лишь друг и его ребяческая выходка.
Кое-как выдержав семейный праздник с натянутой улыбкой на лице, я удалилась в свою комнату и остаток ночи провела в мучительном одиночестве. Прижимая розовую толстовку к груди, я позволила всей накопившейся боли выйти наружу потоками солёных слёз. Я скучала по Курту так отчаянно и безнадёжно, что была готова наплевать на все свои планы и мечту, купить билет в Канаду и броситься ему в объятия.
«Спасибо за подарок. З.»
Моё сообщение осталось без ответа, и я была ему за это благодарна.
***
Ранние тренировки хороши лишь тем, что на льду и трибунах царит абсолютное безлюдье – перекати-поле не только вокруг, но и в моей голове. Встав сегодня утром, я мечтала вырвать из груди своё беспокойное сердце и швырнуть его в окно – лишь бы стать холодным роботом и идеально откатать программу. Всю ночь мне снился Курт и наше невозможное совместное будущее, подсознание рисовало такие яркие картины счастья и гармонии, что после пробуждения я ещё минут десять, злилась на будильник за то, что он бесцеремонно выдернул меня из этой сладкой альтернативной реальности.
Пока я шла до ледового дворца, морозный воздух немного привёл мысли в порядок, и мне удалось хоть как-то взять себя в руки.
Нельзя вот так просто взять и сдаться. Только не сейчас!
Выскользнув на гладкую поверхность льда и набрав полные лёгкие колючего воздуха, я наконец-то услышала свой внутренний голос.
Это нужно не только тебе.
– Это для мамы… для Элли… – едва слышно шепчу я себе под нос, оставаясь наедине со своим самым близким другом – льдом. Моим зеркалом, моим судьёй и моим единственным доверенным лицом одновременно.
– Я ведь могу это сделать? Правда? – продолжаю вести тихий диалог с отполированной морозной поверхностью, которую в ближайший час собираюсь беспощадно изрезать лезвиями коньков. – Дай знак…
– Золотова! – громкий голос Сенцовой резко обрывает мой откровенный разговор со льдом. – Ты решила свои проблемы?
Тренер стремительно подъезжает ко мне на коньках, в руках у неё коробочка из моей любимой кондитерской.
– Да! Я полностью готова! – бодро отвечаю я, хотя внутри всё ещё бушует шторм сомнений.
Не совсем готова. Но у меня нет другого выбора. Я должна собраться.
– Отлично! На, съешь! – Екатерина Витальевна всовывает мне в руки коробку, внутри которой лежит маленький шоколадный капкейк.
– Это что? Провокация какая-то? – я поднимаю на неё округлённые от удивления глаза.
– Нет. Это чтобы у тебя мозги заработали, и ты не упала в обморок после того, как услышишь моё решение.
– Вы отказываетесь от меня? – страх мгновенно сжимает мои внутренности ледяными тисками. Я чувствую себя загнанной в угол. – Екатерина Витальевна! Я всё сделаю! Клянусь вам! Я уже разобра…
Сенцова резко выставляет руку вперёд жестом, означающим: «Замолчи немедленно».
– Я меняю твою программу! – отрезает она, и её слова звучат громовым раскатом облегчения. Я снова могу дышать.
Это не страшно. Смена программы – обычное дело. Поменяем пару элементов, переставим шаги, возможно, возьмём другую музыку…
Но почему-то выражение лица Сенцовой не обещает ничего простого.
– Вы хотите поменять музыку или какие-то элементы?
– И музыку, и элементы, – кивает Сенцова и, глубоко вздохнув, добавляет: – …и хореографию.
Я застываю с недоеденным кексом в руке и смотрю на неё, словно на человека, внезапно утратившего связь с реальностью. До Олимпийских игр остался всего месяц – кто в здравом уме решится менять программу в такие сроки? Может, у неё уже начался старческий маразм?
– Не смотри на меня так, – Сенцова решительно выхватывает из моих рук коробочку и нервно сминает её. – Ты уже заявила себя как спортсменку, способную выдать не просто набор элементов, а настоящее шоу. Так давай дадим им такое представление, которое весь мир будет обсуждать ещё долгие годы.
В её глазах вспыхивает азартный огонёк, от которого мне становится страшно.
– Вы меня пугаете, Екатерина Витальевна… Я не успею выучить новую программу, это же безумие…
– Ты её знаешь, – отмахивается Сенцова и поворачивается ко мне спиной, чтобы вернуться к бортику. – Становись в начальную позу, я включу музыку.
– Какую ещё позу? Вы так ничего мне и не объясните? – кричу я вслед непоколебимой фигуре тренера, которая уже беззаботно выбрасывает в урну измятую коробочку и берёт в руки пульт от музыкальной аппаратуры.
– Танцуй, Золотова, – произносит она спокойным тоном и нажимает кнопку воспроизведения.
Первые аккорды мелодии, словно бисер, рассыпается по арене, превращая безликое тренировочное пространство в сцену для душераздирающей драмы. Сердце пропускает удар, дыхание замедляется, а в теле, словно по волшебству, рождается новая сила. Музыка поднимает мои руки к верху, заставляет ноги двигаться сами собой. Эта музыка… Она звучит внутри меня, как давно забытый голос из прошлого. Я ошарашенно смотрю на тренера, но Сенцова лишь невозмутимо кивает, тем самым одобряя мои несмелые движения.
– Это и есть твой знак? – шёпотом спрашиваю я сверкающую ледяную поверхность, которая будто бы подмигивает мне отражением ламп на потолке. Лёд молчит, но его блеск кажется красноречивее любых слов. Он явно одобряет безумную затею тренера.
– Предатель! – фыркаю я на него с притворной обидой и делаю глубокий вдох.
Закрываю глаза на секунду – ровно настолько, чтобы позволить музыке проникнуть глубже под кожу, добраться до самых потаённых уголков души. Тело само вспоминает каждое движение: плавные линии рук, стремительные вращения и прыжки, лёгкое скольжение коньков. Эта хореография стала частью моего генетического кода, ДНК Золотовых.
Глава 35. Последний Аксель
Элли.
Я стою рядом с Сенцовой у бортика, откуда выходят на лёд фигуристы, и трясусь как кленовый лист на ветру.
Не спрашивайте, чего мне стоило пробраться сюда, но я просто не могла в такой важный для Ксю день безучастно сидеть где-то далеко на трибунах. Моё тело охватывает нервная дрожь, крупная и неконтролируемая, я волнуюсь сильнее, чем когда-либо на собственных соревнованиях. Переминаюсь с ноги на ногу, подпрыгиваю, пытаясь хоть как-то сбросить напряжение. В груди бешено колотится сердце, словно птица, пойманная в клетку из рёбер.
Тем временем Сенцова бережно берёт лицо Ксю в ладони и тихо даёт ей последние наставления перед выходом на лёд. Сестра сосредоточенно кивает, передаёт тренеру чехлы от коньков и с лёгкой улыбкой поворачивается ко мне.
– Готова? – спрашиваю я, забирая у неё спортивную куртку сборной.
– Как никогда, – хитро улыбается Ксю и добавляет: – А ты?
– Да мне-то что? Я своё уже откатала, – смеюсь я, стараясь звучать беззаботно.
На самом деле я безумно благодарна судьбе, что сейчас не на её месте. Такой стресс, такая ответственность! Господи, как я вообще всё это выдерживала в свои восемнадцать?
– Ошибаешься, сестрёнка. Твоя история ещё не закончена, – загадочно произносит она, подмигнув мне игриво и ступая на сверкающий ледовый простор.
Что она имеет в виду?
Ксю выезжает на центр катка, а я перекрещиваю пальцы и крепко сжимаю их в кулаки.
– У тебя всё получится, малышка! – шепчу я вслед её удаляющемуся силуэту.