Алекс Мореарти – Хроники Вечных: За границей безумия. Часть 1 (страница 14)
Виктор стоял оглушенный посреди хаоса, который сам же и спровоцировал. Ярость Эмили, ее унизительный перформанс, смех его бывших друзей, шепот толпы – все слилось в оглушающий белый шум. Он был настолько зол и настолько не понимал, что происходит, что даже не заметил момента, когда Эмили, завершив свой ядовитый бенефис, выскользнула из зала на улицу.
Когда он наконец вынырнул из внутреннего состояния, где был раздавлен, унижен и лихорадочно искал варианты, что делать, он вернулся в жестокую реальность. Осколки фраз доносились со всех сторон: «…полный провал…», «…какой скандал…», «…Хорст себя похоронил…», «…кто теперь купит его книгу?». Осознание того, что его тщательно выстроенная карьера, его новая работа стояла на грани провала из-за этой девчонки, ударило с новой силой.
Теперь ему стало по-настоящему плевать на все. На репутацию, на книгу, на свидетелей, на камеры. Внутри клокотала только одна мысль: отомстить. Заставить ее пожалеть о каждом слове, о каждом взгляде, о каждой секунде этого кошмара. Он хотел, чтобы Эмили пожалела об этих словах, и он сделает это прямо сейчас, даже под линзами камер, если понадобится. Пусть видят. Пусть боятся.
Он пошел искать ее по всему залу, расталкивая зевак. Его движения были резкими, лицо – маской неукротимой ярости. Кто-то из журналистов или просто наглых гостей пытался задавать ему вопросы с явными издевками: «Виктор, пару слов о вашем новом… перформансе?», «Это была часть промо-кампании, да? Гениально!». Эти слова лишь подливали масла в огонь, делая Виктора еще злее, еще решительнее.
В его мыслях проносились самые кровавые сцены: вот он встречает Эмили, хватает ее, и вот он разбивает ей лицо до состояния кровавого месива, кулаками, о стену, обо что угодно, чтобы она больше никогда не посмела открыть свой рот, чтобы все эти смеющиеся гиены вокруг поняли, что значит издеваться над ним.
Он рыскал по залу, заглядывал в подсобки, его глаза горели безумным огнем. Он толкнул неприметную дверь в конце коридора, ведущую в тихий выход на улицу – технический проход, куда обычно втаскивали в зал декорации и мебель, и где никого не было. Тусклый свет единственной лампочки освещал захламленное пространство с коробками и строительным мусором.
И наконец, он увидел ее. Сгорбившуюся на перевернутом ящике, спиной к нему. Ярость, подогретая унижением и мыслями о мести, кипела, как магма в жерле просыпающегося вулкана. Он подошел к ней, его шаги гулко отдавались в тишине, резко схватил ее за плечо, поворачивая к себе. Его рука уже была занесена для удара, мышцы напряглись, ярость достигла пика…
И за секунду до удара он вдруг остановился.
Его взгляд, полный ненависти, встретился не с вызовом, а с потоком слез. Он увидел перед собой плачущую девушку. Не актрису, не мстительную фурию, а просто раздавленного человека. Эмили плакала тихо, горькими, тяжелыми слезами, ее плечи мелко дрожали. Маска ядовитой насмешницы спала, обнажив лицо, полное растерянности и боли. Разбитая губа снова кровоточила, смешиваясь со слезами. В руке она безвольно держала бутылку рома, наполовину полную и наполовину пустую.
В мгновение он стал пустым. Ушла ярость, но на ее место не пришло ничего – ни удовлетворения, ни злорадства, ни даже равнодушия. Просто пустота. А потом, из этой пустоты, начало прорастать что-то совершенно неожиданное.
К нему вернулась сострадательность. Чувство, которое он давно похоронил под слоями цинизма, эгоизма и амбиций. И ему вдруг стало жалко Эмили. Не просто жалко – он ощутил острую, почти физическую боль от ее слез, от ее сломленного вида. Это было странное, давно забытое чувство. Прям как в детстве, когда он испытывал сильную, всепоглощающую любовь и жалость к своей маме, когда видел ее уставшей или расстроенной. То чистое, беспримесное сопереживание, которое он считал навсегда утраченным. После чего до этого момента он никогда не испытывал ничего подобного ни к одной девушке, ни к одному человеку вообще.
Сознание Виктора уже не понимало, что происходит. Он хотел разбить ей лицо, а вместо этого чувствовал укол совести и жалости. Он хотел мстить, а вместо этого ощущал что-то похожее на раскаяние. Его мозг, привыкший все контролировать и просчитывать, отказывался обрабатывать этот внезапный эмоциональный сбой.
И тогда случилось немыслимое. На фоне этого внутреннего хаоса, от перегрузки, от столкновения жестокости и внезапно проснувшейся эмпатии, он вдруг сам неожиданно заплакал. Негромко, почти беззвучно, но по его щекам покатились горячие, злые, растерянные слезы. Он стоял перед плачущей Эмили, с занесенной для удара рукой, и плакал сам, совершенно не понимая, что с ним творится.
Застывшая рука Виктора дрожала в воздухе. А Эмили подняла на него глаза – красные, опухшие, полные такой бездны боли, что его собственная ярость показалась мелкой и пошлой. Ее голос, сначала тихий, словно сломанный, начал набирать силу, пропитанную ядом и слезами.
«Ну, давай, тварь, бей меня!» – выплюнула она, и в этом выкрике было столько отчаяния, столько вызова сломленного человека, что у Виктора перехватило дыхание. – «Чего встал? Ты же это умеешь! Ты же мастер причинять боль! Давай! Добавь еще один шрам! Может, хоть этот будет виден снаружи!».
Ее слова обрушились на него, как ледяной водопад, десятикратно усиливая ту странную, внезапную жалость, превращая ее в невыносимое чувство вины. Эмили начала давить ему на совесть, вытаскивая на свет все то темное и уродливое, что он так старательно прятал даже от самого себя.
«Ты думаешь, избивая меня – самое страшное, что ты делал?!» – она почти смеялась сквозь слезы, страшным, надрывным смехом. – «О, нет, Виктор! Ты гораздо изобретательнее! Ты бил не по лицу – ты бил по душе! Каждый день! Медленно, методично, пока от нее почти ничего не осталось! Помнишь, как ты смеялся над моей первой рукописью? – ее голос звенел от горечи. – Сказал, что это милые женские глупости, что мне лучше варить тебе кофе и вдохновлять молча. А потом, через месяц, я увидела свои же фразы, свои мысли в твоем гениальном' тексте! Ты даже не потрудился их изменить! Как мне было больно тогда, Виктор! Будто у меня вырвали часть души и растоптали на глазах у всех!».
Виктор от этих слов только сильнее плакал. Он опустил руку, но тело его сотрясалось от беззвучных рыданий. Он задыхался, пытался что-то сказать, но горло сжимал спазм. Он не знал, что делать и что говорить. Он был пойман в капкан собственного прошлого, и стены этого капкана были выстроены из ее страданий.
А Эмили все продолжала и продолжала говорить, как он с ней плохо поступал, ее голос становился то пронзительным криком, то удушенным шепотом.
«А помнишь поездку в Прагу? Ту, о которой я мечтала с детства? Я копила, я планировала каждую деталь! А ты за день до вылета сказал, что не можешь, потому что нашло вдохновение, и тебе нужно побыть одному – она сделала глоток рома прямо из горла, скривившись. – А потом я увидела твои фото в соцсетях – ты прекрасно проводил время с той блондинкой из издательства! В Праге! В тех самых местах, куда мы должны были пойти вместе! Ты не просто отменил мою мечту, ты украл ее и отдал другой! Ты представляешь, как это – чувствовать себя мусором, который можно просто выкинуть, когда он не нужен?!».
«А как ты заботился обо мне, когда я болела? Помнишь ту жуткую ангину? Я не могла говорить, температура под сорок… А ты был зол, что я мешаю тебе работать своим кашлем, что я слишком слабая. Ты ушел поработать в кафе, оставив меня одну, без лекарств, без сил даже встать! Сказал, что гениям нельзя отвлекаться на быт! Господи, как мне было одиноко и страшно! Как я ненавидела себя за то, что посмела заболеть и разочаровать тебя!».
«Ты говорил, что любишь мой смех… а потом шипел на меня на людях, чтобы я вела себя тише, не позорила тебя своей непосредственностью! Ты восхищался моей эрудицией, а потом при друзьях говорил: "О, Эмили опять умничает, не обращайте внимания". Ты убивал во мне все живое! Все, что тебе сначала нравилось, ты потом методично уничтожал, потому что это мешало тебе сиять! Ты хотел не живого человека рядом, а красивую куклу, которая будет молча обожать тебя! Ты понимаешь, что ты сделал?! Ты выжег меня изнутри! Оставил только оболочку и пепел!».
Каждое слово было как удар хлыста. Каждое воспоминание – как соль на рану. Виктор согнулся пополам, упираясь руками в колени, слезы текли по его лицу, капая на грязный пол. Он не мог смотреть на нее. Он не мог выносить звук ее голоса, полного этой вселенской, им же порожденной боли. Он чувствовал себя чудовищем, самым отвратительным существом на свете. Пустота внутри него заполнилась ледяным ужасом от осознания того, кем он был на самом деле. А Эмили все говорила и говорила, оплакивая их прошлое и добивая его каждым своим словом.
Застывшая рука Виктора упала вдоль тела, словно перебитая. А тихие, горькие слезы Эмили превратились в дикие, захлебывающиеся рыдания. Она вскочила с ящика, чуть не упав, ее тело сотрясалось так, будто его били током. Она начала ходить взад-вперед по тесному проходу, как загнанный зверь, жестикулируя, хватаясь за голову, ее голос срывался на крик, потом падал до неразборчивого шепота, пропитанного стократно усиленной болью.