Алекс Мореарти – Хроники Вечных: Сон в день рождения. Часть 2 (страница 8)

Он обвел их строгим взглядом, не допускающим возражений. В его тоне не было ни капли просьбы, только приказ.

И это сработало. Билл и Ванесса, которые к этому моменту действительно шли на рекорд Гиннеса по количеству выпитого спиртного, были уже не в том состоянии, чтобы спорить или даже просто осмыслить, почему Том вдруг решил взять на себя роль распорядителя. Их организмы, перегруженные алкоголем, жаждали только одного – горизонтального положения и покоя. Любое сопротивление требовало усилий, на которые у них просто не оставалось сил.

Билл что-то невнятно промычал, похожее на согласие, и с трудом начал подниматься из-за стола, опираясь на спинку стула. Ванесса медленно кивнула, ее взгляд был расфокусированным, но в нем читалась усталость и готовность подчиниться.

– Да… пожалуй… ты прав, Томми, – пробормотала она, тоже делая попытку встать. – Уже поздно…

Они подчинились. Без вопросов, без споров, как сомнамбулы, бредущие на зов. Том с трудом скрыл торжествующую ухмылку. План сработал идеально. Теперь оставалось только проводить Билла до его комнаты, убедиться, что он там и останется, а потом… Потом наступит время для исполнения его единственной мечты.

Ох, как же Том жаждал этого момента! По плану Тома этот лишний, этот проклятый Билл, наконец-то уберется в свою чертову спальню, оставив его наедине с Ванессой. Боги, сколько лет она была его наваждением, его жгучей болью и сладкой мечтой? Сколько ночей он сгорал, представляя, как коснется ее, как почувствует ее тепло своим членом? И вот он шанс! Он подхватит ее полуспящее, податливое тело, это сокровище, о котором он грезил годами, вдохнет ее пьянящий аромат и унесет… Прямо в постель. Но этот проклятый Билл! Словно мерзкий паук, он будто чувствовал каждую вибрацию его желания, каждую его тайную мысль. Будто упиваясь своей способностью мучить Тома, он сделал все наперекор, и Билл даже сам не знал, как рушил его план! И вот он, этот ублюдок, настаивает, чтобы они несли ее вдвоем. Вдвоем! Касаться ее одновременно с ним? Делить этот миг обладания, который Том уже считал своим по праву многолетней, исступленной жажды?

Внутри Тома все клокотало от бессильной ярости и черной, всепоглощающей ненависти к Биллу. Этот человек был не просто помехой, он был живым воплощением его несбывшейся страсти, вечным напоминанием о том, что его женщина, его богиня, так мучительно близка и так недосягаема из-за этого мудака. Из-за этого ненавистного существа, которое посмело встать между ним и объектом его самого лютого, самого греховного вожделения. В эту секунду он был готов его убить.

Едва они опустили ее тело на мягкую постель, едва Билл отвернулся – «Хоть на секунду» – как Том уже действовал, движимый чистым, животным инстинктом. Одним быстрым, почти собственническим движением его рука скользнула под тонкую ткань ее платья, откидывая его вверх, обнажая ее ноги почти до самых бедер. Глаза его впились в эту гладкую, нежную кожу, в соблазнительный изгиб, который сводил его с ума. И его разум взорвался! Том уже представлял… Буквально через несколько минут он наклонится к ней, к ее лицу, и вопьется в ее губы. Не просто поцелует – нет! Он поглотит ее рот своим, исступленно, жадно, сминая ее губы в голодном, безумном поцелуе, который разбудит ее, заставит ее тело ответить на его жар.

И тут… он услышал это. Тихий, едва различимый стон сорвался с ее губ. Такой тонкий, такой мучительно сладкий звук! Для Тома это было откровением, знаком! Она чувствовала его! Ей нравилось это! Нравилось, что он здесь, рядом, что он берет власть, нарушает границы, жаждет ее так отчаянно! Этот стон был как бензин, плеснувший в огонь его похоти, разжигая ее до невыносимого предела.

Сердце колотилось в груди, обещая безумие! Осталось только, чтобы этот ублюдок Билл провалился в сон. А потом… потом он вернется. Он прокрадется к ней, как хищник к добыче. Он стянет с нее это платье, каждый сантиметр ее обнаженного, горячего тела будет принадлежать только ему. И тогда… о, боги, тогда они наконец займутся сексом. По-настоящему, а не в фантазиях. Дико, страстно, так, как он мечтал все эти бесконечные, мучительные годы. Он возьмет ее, и она будет стонать уже не во сне, а под ним, от его прикосновений, от его напора. Скорей бы ночь поглотила Билла… Скорей бы!

Уложив Ванессу на диван, Тому пошел провожать Билла в комнату. Ему нужно было удостовериться, что Билл погрузился в пьяное забытье, что его бесчувственное тело не станет преградой, не нарушит ту хрупкую вселенную, которую Том собирался этой ночью построить с Ванессой. Но судьба, казалось, издевалась над ним с особой жестокостью. Билл, опьяненный до той степени беспамятства, когда рассудок покидает тело, а язык живет своей, отдельной жизнью, уже двадцать бесконечных минут изливал бессвязный поток слов в пустоту. Он не замечал ледяного молчания Тома, не видел застывшей на его лице маски – смеси ярости и отчаяния. Том беззвучно посылал проклятия этому нелепому, пьяному существу, которое именно в эту ночь, священную ночь, не могло найти покоя. Он, кто раньше отключался от одного стакана пива, теперь бодрствовал, словно назло, словно чувствуя его мысли.

Слова Билла давно превратились в монотонный, раздражающий шум на периферии сознания. Том перестал бороться с гневом, перестал слушать. Он позволил себе утонуть в грезах – таких ярких, таких мучительно-сладостных, что реальность комнаты с пьяным братом и холодной луной отступила. Он унесся мыслями к Ванессе, к Ванессе. Он представлял ее ожидание, ее волнение, рисовал в воображении картины их близости – каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый тихий вздох в темноте. Эта любовь была болезнью, лихорадкой, сжигавшей его изнутри, и он упивался этой болью, этой одержимостью. «Она ждет… Она думает обо мне так же сильно… Она тоже горит…» – билась в голове отчаянная, пьянящая мысль, единственное, что имело сейчас значение.

Но эта мучительная сладость запретных грез, пропитЖанеттая горечью невозможного и предвкушением неизбежной боли, сыграла с ним злую шутку. Они оказались настолько всепоглощающими, что Том и не заметил, как его истерзанный организм, ища спасения от перенапряжения, запустил в кровь волну успокоения. Тяжелые, вязкие волны сна начали медленно смывать терзавшее его напряжение, утягивая в темную, бездонную глубину. И именно в тот самый миг, когда реальность окончательно померкла для Тома, уступив место обрывкам его страстных видений, Билл, словно почувствовав внезапную тишину в пустоте комнаты, вдруг замолчал. Он обвел мутным взглядом пространство, не находя слушателя, и его пьяный монолог оборвался так же внезапно, как и начался. Тяжело вздохнув, он тоже провалился в беспамятство. Два брата, разделенные пропастью трезвости и опьянения, тайны и неведения, уснули почти одновременно, каждый в своем мире боли и иллюзий, под бесстрастным светом полной луны.

Хрупкое строение души Билла было истерзано, разбито вдребезги, словно старое зеркало, отражающее лишь осколки прошлого. Разум, в тщетной попытке самосохранения, вытеснил, похоронил в самых темных своих глубинах память о невыразимых ужасах детства. Но подсознание, этот верный, неумолимый хранитель шрамов, помнило всё. И оно, мстительное и слепое, ночь за ночью ткало его сны из той же горькой пряжи первобытного страха и боли, что терзали его ребенком. Сны Билла превратились в непрерывный, удушающий калейдоскоп кошмаров, пропитанных горечью, утратой и безысходным сожалением.

Но самым чудовищным проклятием была их осязаемая, беспощадная осознанность. Каждый сон он проживал не как туманное видение, но как вторжение в иную, жуткую реальность, где он был не просто наблюдателем, а пленником. Границы между сном и явью истаяли, растворились, погружая его в мучительную дереализацию, где даже мимолетные вспышки странного, болезненного возбуждения или извращенной радости смешивались с бездонной тоской и леденящей болью. Он не отличал этих ночных терзаний от дневной жизни, упиваясь этим странным, болезненным состоянием размытой реальности.

Поначалу, когда Билл лишь начал постигать эту дьявольскую механику – будто его сознание насильно вселяли в чужие тела обреченных персонажей из безжалостной мультивселенной кошмаров – его сковывал ледяной, первобытный ужас. Из этих вязких, липких снов нельзя было вырваться по собственной воле, нельзя было проснуться криком. Оставалось лишь ждать мучительного финала, подобно жертвам насилия, запертым в аду своего настоящего, лишенным всякой надежды на спасение. Их кошмар был явью, его явь – кошмаром, и выхода не было ни для кого.

И Билл ждал. Ждал, пока Фредди Крюгер полосовал его плоть своими лезвиями, ощущая каждый разрез как свой собственный. Ждал, пока клоун Пеннивайз пожирал его, чувствуя хруст собственных костей и смрадное дыхание монстра. Ждал, пока безжалостные челюсти акул рвали его на окровавленные клочья в ледяной пучине. И каждый раз агония была подлинной, невыносимо реальной. Он просыпался, захлебываясь воздухом, в липком, холодном поту, с сердцем, колотящимся так неистово, будто готовым вырваться из груди – ведь обманутый, истерзанный мозг не видел разницы между фантомом и реальностью, между ужасом воображаемым и болью настоящей. И это было КАЖДЫЙ ДЕНЬ!