Алекс Мореарти – Хроники Вечных: Сон в день рождения. Часть 2 (страница 9)

Два бесконечных года Билл метался в этой агонии, отчаянно пытаясь запереть врата в ночной ад. Он глушил себя мощнейшими гипнотиками, надеясь утонуть в беспамятстве, и, наоборот, до изнеможения гнал сон прочь ядовитыми энергетиками, доводя себя до грани физического и нервного истощения. Он ломал режимы дня и ночи, менял часы сна, цепляясь за любую призрачную надежду. Тщетно. Кошмары были неумолимы, как сама судьба.

И лишь спустя два года бесплодной борьбы, на самом дне отчаяния и депрессии, когда силы почти оставили его, он нащупал выход. Не победу, нет, но способ выжить в этом персональном аду. Он научился возводить невидимую стену внутри собственного сна. Научился отстраняться, превращаясь из истерзанной жертвы в холодного, безмолвного зрителя. Теперь, когда демоны из преисподней и ожившие чудовища с киноэкранов начинали свою кровавую жатву, он лишь бесстрастно наблюдал со стороны, как их когти и клыки терзают других, безымянных несчастных в его личном театре вечной боли и неизбывной печали. Он смотрел, и пустота разрасталась в его душе, вытесняя даже страх.

Первый сон, явившийся Биллу в день его восемнадцатилетия, был истинным чудом, сияющим даром судьбы, сотканным из чистого волшебства. Сначала он мчался верхом на перламутрово-розовом единороге, обгоняя сказочных принцев в пылкой гонке за сердце златовласой Рапунцель, чей взгляд обещал вечность. Оставив соперников позади в вихре лепестков и звездной пыли, он, победитель, принял из рук седовласого короля свой драгоценный приз – саму принцессу. Он бережно взял ее на руки, ощущая трепет ее тела, и запечатлел на ее губах поцелуй, сладкий, как первый мед, скрепляя свою сказочную победу.

Но волшебство оборвалось внезапно, как лопнувшая струна арфы. Сияющий мир исчез, растворился, и Билл обнаружил себя в совершенно ином месте – в сырой, душной глубине тускло освещенной шахты, затерянной под толщей земли. Тяжелый, массивный фонарь в его руке выхватывал из вязкой тьмы лишь ржавые, заваленные камнями вагонетки – немые свидетели давно забытого труда. Воздух был спертым, пахнущим влажной землей и затхлостью. Он шел вперед, влекомый неведомой силой, и стоило лишь мимолетной, тревожной мысли скользнуть в его сознании – «А что, если из этих чернильных углов сейчас выползут чудовища?» – как его страх тут же обрел плоть и кровь.

В каких-то пятидесяти шагах впереди стена шахты с оглушительным грохотом треснула и осыпалась, и из образовавшегося пролома, клубясь пылью, медленно начало выбираться нечто невообразимое. Трехметровое, омерзительно-желтое существо, не похожее ни на одно порождение кошмаров, виденное им прежде. Его огромная, почти метровая пасть разверзлась, обнажая частокол из сотен зубов, каждый размером с клык тираннозавра, блестящих отвратительной слюной. Но странное дело – Билла не сковал ужас. Напротив, в нем вспыхнуло какое-то холодное, почти веселое безумие.

Он представил – и в его руках тотчас материализовалась верная, холодная сталь винтовки М16. И тогда, повинуясь иррациональному, необъяснимому порыву, он не стал стрелять с безопасного расстояния, нет! Он с яростным криком бросился навстречу чудовищу, готовый разорвать его голыми руками или изрешетить пулями в упор.

Но замысел этого безумного штурма так и остался тайной, ибо в самый разгар его отчаянного рывка сон снова схлопнулся, оборвался на полуслове. Мир исчез. Билл провалился в абсолютную, непроглядную тьму, в бездонный провал пустоты. И в этой пустоте он падал. Падал бесконечно долго, казалось, десять лет. Вокруг не было ничего – ни света, ни тени, ни единого звука, лишь оглушающая, мертвая тишина. Он был словно одинокая планета, заброшенная в беззвездный космос, несущаяся в никуда с немыслимой скоростью в пятьдесят километров в секунду, без единого ориентира, в полной дезориентации. Это была очень грустная история, полная отчаяния, державшая его в напряжении даже после пробуждения.

И вдруг тьма отступила так же внезапно, как и поглотила его. Билл рывком открыл глаза, тяжело дыша, и узнал привычную геометрию своей комнаты. Несколько долгих минут он неподвижно лежал на спине, вглядываясь в знакомый потолок, напряженно прислушиваясь к тишине внутри и снаружи, всем своим существом ожидая продолжения – нового кошмарного сюжета, неизбежного вторжения ужаса. Но оно не приходило. «Хм, странно, – пронеслось в его голове, – Ни монстров, ни призраков, ни вампиров… Странно».

Он медленно сел на краю кровати. Старые железные пружины под его весом недовольно скрипнули, издав громкий, протяжный стон, прорезавший тишину комнаты. Этот резкий звук заставил Билла встрепенуться и напрячь слух. И тогда он услышал их – неясные, приглушенные звуки, доносящиеся из коридора. Шорохи? Бормотание? Не разобрать. Любопытство, смешанное с привычной уже долей тревоги, заставило его подняться. Он осторожно ступил на пол и направился к двери, чтобы выяснить, что же там происходит.

За дверью его комнаты простирался знакомый длинный коридор, чьи стены оживляло мерцающее пламя свечей. Они горели в изысканных подсвечниках из темной бронзы, выкованных в форме горделивых орлов с распростертыми крыльями. «Всё точно так же, как дома, – мелькнула мысль, окрашенная странной смесью узнавания и отчуждения. – Блять… так это же и есть мой дом. Интересно, какой еще абсурд приготовила мне эта ночь?»

Посередине коридора, словно портал в иное измерение, висело огромное, вытянутое старинное зеркало в потускневшей раме. Его поверхность была неровной, коварно искажающей любое отражение, превращая привычные черты в зыбкие, гротескные карикатуры. В полумраке ночи оно легко могло свести с ума впечатлительную натуру – и сейчас, даже при свете свечей, Билл увидел в нем нечто нелепое. Его собственное отражение глядело на него лицом человека, на которое будто натянули маску Микки Мауса – знакомые черты исказились до мультяшной неузнаваемости. Короткий, невеселый смешок вырвался у него против воли. Он вспомнил, как все домашние, проходя мимо этого проклятого зеркала ночью, нет-нет да и шарахались, уверяя, что видели в глубине стекла скалящихся монстров. Зачем Ванесса вообще купила эту жутковатую вещь, оставалось одной из неразрешимых загадок их странного дома.

И вот, вглядываясь в эту кривую пародию на себя, Билл замер. Там, в глубине отраженного коридора, за его спиной, он увидел фигуру, которую никак не ожидал встретить. Прислонившись к стене, сгорбившись, сидел его отец. На нем было рваное, засаленное пальто – лохмотья, едва прикрывавшие исхудавшее тело. И даже сквозь холодное стекло зеркала Билл почти ощутил чудовищное зловоние, исходившее от этой фигуры – удушливый, тошнотворный коктейль из перегара, дешевых, вонючих сигарет, мочи и дерьма, который преследовал отца в его худшие дни. Запах был настолько плотным, настолько физически ощутимым, что у любого человека со слабым желудком немедленно свело бы живот.

Но – странное, иррациональное чудо – первой реакцией Билла была не волна отвращения, а внезапное, обжигающее тепло радости. Отец пришел! Пришел на его день рождения! Мимолетная, отчаянная вспышка надежды на какое-то подобие нормальности, на отцовское присутствие.

Однако эта радость испарилась так же быстро, как и родилась, уступив место знакомому ледяному дыханию сна. Осознание ударило с привычной беспощадностью. Это не реальность. Иллюзия рассыпалась прахом при виде одной детали: на коленях отца, свернувшись калачиком, спокойно лежал Семи. Пес лежал смирно, высунув розовый язык, и блаженно щурился, пока рука отца рассеянно гладила его по густой шерсти. Семи был послушен отцу в этом сне, так же, как слушался и самого Билла в реальности. Эта невозможная гармония была самым явным знаком обмана, потому что в реальности Семи ненавидит Иоана.

Сглотнув ком в горле, смешанный из мимолетной радости и горького разочарования, Билл обернулся к призраку отца, сидящему теперь не только в зеркале, но и в самом коридоре его сна.

– Привет, пап! – голос прозвучал немного хрипло, но ровно. Эта очень грустная история продолжала держать его в своем цепком, невидимом напряжении.

Иоан медленно поднял голову и уставился на Билла. Взгляд его был страшен в своей пустоте – два выцветших, мутных окна, за которыми больше не теплилось ни искры радости, ни отблеска узнавания, лишь бесконечная, выжженная пустыня души. В руке он сжимал шампур с недоеденным куском мяса, с которого густые, темные капли сока медленно падали, одна за другой, прямо на высунутый язык безмятежно лежащего Семи.

– Билл, – голос Иоана был вязким, заплетающимся, слова с трудом продирались сквозь плотный туман опьянения, – сынок… мой… ты-ы что здесь делаешь? А? Разве… не должен спать? А ну… живо марш в свою комнату.

– Отец, – Билл позволил себе кривую, горькую усмешку, – это ты что забыл в моем сне?

Иоан, казалось, совершенно не расслышал или проигнорировал странность вопроса, погруженный в свои пьяные, туманные размышления. – Я столько… жил в этом мире, – пробубнил он, его взгляд снова упал на собаку, – Столько жил… что не помню, чтоб кто-то… давал мне столько любви, как… вот эта собака. – Он погладил Семи по голове. Билл совершенно не понимал, куда клонит отец, его слова были бредом пьяного безумца.