Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 29)

Утренняя тошнота Анны продолжилась и на следующий день; она без движения лежала на диване. Федор вышел купить ей мятных леденцов и клюквенного сока, а затем отнес пять из оставшихся у них 45 дукатов к игральному столу. Когда он проиграл их, то вернулся и взял еще десять, оставив их с 30 дукатами. Потеряв и их тоже, вернулся и грустно сел на краешек дивана, где спала Анна. Отбросил кошелек, который не принес ему ничего, кроме неудач. Пришла мне одна адская мысль: «А что, не занять ли в конце концов, после исповеди-то, денег?» Таким образом, я исповедь приготовил, так сказать, как бы какой-нибудь «фенезерф под слезами», с тем чтоб этими же слезами дорогу смягчить. Две мысли вместе сошлись, это очень часто случается[377]. Разбудив Анну, Федор начал рассказывать ей о происшедшем. Анна заверила Федора, что все понимает и что он может взять еще денег. Она дала ему еще пять дукатов. Он вернулся поздно. В какой-то момент он выиграл 400 франков, но задержался дольше, чем планировал, и умолял ее о прощении, говоря, что недостоин ее.

Так продолжилось и на следующий день. Федор взял еще пять дукатов и проиграл их. Анна плакала, хотя и отказывалась отчитывать его. Он попросил еще денег; она не давала; он взмолился – и выклянчил два дуката. Скоро проиграл и их. Оба согласились, что быстрый отъезд в Женеву будет к лучшему. Она отдала ему последние три дуката, оставшись только с 15, и Федор предположил, что ей лучше было бы отказывать ему, а не потакать; ее самоотверженность была мучительна.

В тот день они столкнулись с Иваном Гончаровым, автором романа «Обломов». Тот сказал, что Тургенев накануне видел Федора за игральным столом, но не приблизился, так как знал, что игроки не любят, чтобы их прерывали[378]. Отношения с Тургеневым значительно охладели после обиды, нанесенной Федором из-за «Призраков». В мартовском выпуске «Русского вестника» Каткова Достоевский только что прочитал новый роман Тургенева, «Дым», и возненавидел его. Очень выделанно и придумано. В «Дыме» Тургенева заметно страшное падение художественности. Он не знает России[379]. Как это часто с ним случалось, самым значительным достижением Тургенева после выхода в свет новой книги было объединение радикалов и реакционеров в безоговорочном осуждении. В те беспорядочные времена порицание Тургенева связывало всех русских интеллектуалов, хотя они и жадно ловили каждое его слово. Но в этот раз Федор не собирался вставать на защиту собрата-писателя; наоборот, он считал, что Тургенев слишком долго прожил в Европе и потерял связь с родиной. Старая, исписавшаяся, обозленная баба![380] Но приличия требовали, чтобы Достоевский нанес визит, иначе могло показаться, что он избегал возврата долга в 50 талеров, которые уже два года должен был Тургеневу.

Тургенев теперь жил по соседству с любовью всей своей жизни, Полиной Виардо, и ее мужем Луисом, с которым был в хороших отношениях. Писательством он зарабатывал больше Федора; еще 5000 франков в год ему приносило поместье Спасское, расположенное недалеко от родового гнезда Толстых. Тургенев всегда был более известным, больше зарабатывал, имел больше связей. Во время приступов душевной щедрости Федор признавал, что и проза Тургенева была лучше. Но в полдень 10 июля, когда он навестил Тургенева, их зачастую продуктивное соперничество грозило перерасти в открытую враждебность.

Он был в какой-то домашней куцавеечке на вате, вроде как бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плотно округленным частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На коленях его был развернут до полу шерстяной клетчатый плед, хотя в комнате было тепло[381]. Но я помнил по бывшему уже опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку, и потому сделал на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Он, не показывая виду, что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал мне на кресло против себя[382].

Тургенев тут же принялся высоким голосом жаловаться на критику «Дыма». Возмущение читателей вызвала основная идея: если Россия внезапно исчезнет с лица земли – невелика потеря: мир продолжит существовать, как и прежде. Оказалось, что Россия почему-то не обрадовалась такому посылу, и Английский клуб в Москве даже начал собирать подписи, чтобы исключить его. Но Федор был не тем, кому стоило жаловаться. Непоколебимый патриот, он терпеть не мог либералов, оскорбляющих Россию во имя любви к ней. Нельзя же слушать такие ругательства на Россию от русского изменника, который бы мог быть полезен[383].

Федор взял томик в руки.

– Эту книгу надо сжечь рукой палача, – сказал он[384].

Тургенев с вызывающей скромностью осведомился о причинах и в ответ услышал целую обвинительную речь: автор ненавидит Россию, не верит в ее будущее. Тургенев действительно верил, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности – свинство и глупость. Он упомянул, что пишет большую статью на всех русофилов и славянофилов.

– Для удобства вам бы стоило выписать из Парижа телескоп, – сказал ему Федор[385].

– Для чего? – спросил Тургенев.

– Отсюда далеко. Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. – Тургенев покраснел от злости, а Федор продолжил с напускной наивностью: – А ведь я не ожидал, что все эти критики на вас и неуспех «Дыма» до такой степени раздражат вас; ей-богу, не стоит того, плюньте на всё.

– Да я вовсе не раздражен, что вы!

Федор сменил тему, и они заговорили о личных делах, но когда в разговоре всплыла тема Германии, Федор закусил удила и начал бранить немцев за мошенничество, плутовство и глупость, выражая сомнение в идее их цивилизационного превосходства над русскими.

Раскрасневшийся Тургенев побледнел.

– Говоря так, вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!

– Хоть я читал «Дым» и говорил с вами теперь целый час, но все-таки я никак не мог ожидать, что вы это скажете, а потому извините, что я вас оскорбил.

Прощание вышло нарочито вежливым. Я дал себе слово более к Тургеневу ни ногой никогда[386]. Согласно правилам вежливости, Тургенев предложил Федору нанести ответный визит, и Федор уточнил, что не сможет принимать гостей до полудня. Тургенев оставил свою карточку на следующий день в десять утра.

Невозможно говорить о великодушии и терпении Анны, не осознав в полной мере ту яму зависимости и отчаяния, которую в тот год выкопал им Федор[387]. Вскоре их 12 дукатов превратились в пять. Федор заложил свое обручальное кольцо. У них осталось две золотые монеты, Федор отыграл 21 и выкупил кольцо. Он уходил на весь день, пока Анна лежала дома на диване, глядя в стену или пытаясь утолить страсть к определенной еде. Он был так хорошо известен в казино, что при его появлении служащие приносили кресло, а другие игроки знали, что он может развязать драку, если его толкнуть. Я, конечно, испытывал наслаждение чрезвычайное, но наслаждение это проходило чрез мучение; всё это, то есть эти люди, игра и, главное, я сам вместе с ними, казалось мне страшно грязным[388].

Однажды он много выиграл и вернулся домой с фруктовой корзиной и букетом желтых и красных роз для Анны. Она часто испытывала тошноту, и Федор принес лимоны и сахар, чтобы сделать ей лимонад. Потакая ее аппетитам, нашел икру, французскую горчицу, чернику и рыжики. Даже погрузившись в пучину игровой зависимости, он был без ума от жены. Иная женщина обольщает красотой своей, или там чем знает, в тот же миг; другую же надо полгода разжевывать, прежде чем понять, что в ней есть[389].

Временами азартные игры казались безусловным фактом жизни, вроде того, что рыба плавает; в другое время представлялись отчаянным прыжком к безнадежно недосягаемой жизни. В какой-то момент у них оказалось на руках 166 монет золотом, но, конечно, единственное надежное правило азартных игр заключается в том, что твои запасы стремятся к нулю. К 18 июля у них осталась только одна золотая монета. Федор в пятый раз за несколько часов вернулся к Анне с просьбой дать что-нибудь, что можно заложить. Анна сняла серьги и брошь, которую он подарил ей, долго с грустью смотрела на них, поцеловала и передала Федору. Он затащил ее себе на колени, сообщил, что она добрейшая женщина на всем белом свете, поцеловал ей грудь и руки. Затем отправился играть[390]. Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное, подлое и, главное, смешное положение, в каковых мне случалось бывать в моей жизни, всегда возбуждало во мне, рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение, упоение от сознания глубины моей подлости. Сознаюсь, что часто я сам искал его, потому что оно для меня сильнее всех в этом роде[391].

Спустя три часа он вновь проиграл все. Дома упал на стул, закрыл лицо ладонями и зарыдал.

– Я у тебя последнее украл, унес и проиграл![392]

Анна села на колени перед ним и попыталась утешить, но оба были невыразимо несчастны. Федор сказал ей, что играл в последний раз. Вместе они прилегли на диван, затем сходили за папиросами и переместились на кровать. Федор мысленно перебирал знакомых, которые могли бы одолжить ему денег. В 11 вечера он решил, что единственный возможный выход – попытать удачи на следующий день, в последний раз. Федор сказал Анне, что любит ее неописуемо – любит ее и обожает их будущего ребенка.