Алекс Кристофи – Достоевский in love (страница 30)

На следующий день Достоевский заложил свое обручальное кольцо и потерял деньги. Он провел большую часть дня, бродя под дождем и пытаясь найти кого-либо, кто купит шарф Анны. После ужина он вместо этого забрал и ее обручальное кольцо. Немного отыгрался и вернул их кольца. Ростовщик посоветовал ему не играть больше, но Федор не послушал. К концу недели кольца снова были заложены. Федор заложил и меховую мантилью Анны. Он занял денег у Гончарова, а Анна написала матери, чьи финансы были в едва ли лучшем положении. В свободное время они ограничивались бесплатными развлечениями. Гуляли в саду старого замка, делая частые перерывы, чтобы Анна могла отдохнуть, поднимались по ступенькам к какому-то зданию вроде крепости; потом шли все выше и выше, пока не оказались на вершине, откуда открылся великолепнейший вид на город и лесистые горы. Федор встал на краю обрыва.

– Прощай, Аня, – сказал он. – Я сейчас кинусь[393].

Анна не улыбнулась.

Бедность начинала раздражать. Анна часто плакала, и это терзало Федора. Ее туфли порвались, и они не могли позволить себе купить новые. Ей явно не шли на пользу жара, шум кузницы, дети квартирной хозяйки, которые будили их каждое утро в шесть часов, приступы кашля Федора и его приступы. Одним поздним вечером в начале августа у него был серьезный приступ, во время которого он мог говорить только по-немецки. Анна попыталась устроить его полусидя между кроватью и стеной, но конвульсии были слишком сильными. Он ударился ногой о стену, пока Анна снова укладывала его на двух подушках на полу и расстегивала пуговицы. Губы посинели, и он потерял сознание. Когда очнулся какое-то время спустя, то, все еще дезориентированный, извинился перед ней на французском и надел шляпу, чтобы выйти. Анна настояла на том, чтобы сопровождать его. Потерявший возможность говорить Федор снова и снова целовал ее руку, пока они вместе пили горячий шоколад.

Мать Анны пришла на помощь, выслав 172 франка. Федор немного проиграл, затем выиграл чуть больше. Когда они оплатили пару накопившихся счетов и Федор проиграл еще немного, у них осталось 30 франков. Однажды он выиграл внушительную сумму. Гораздо чаще проигрывал. Анна начала умолять его не возвращаться в казино в тот же день, не ходить туда вовсе, и Федор в бессилии ударил кулаком о стену. Вскоре у них не осталось денег даже на еду, не то что на оплату аренды. Федор заложил часть их одежды и проиграл большую часть денег.

Анна взялась за гадальные карты, но сколько бы раз она их ни тасовала, выпадал гроб, указывая то ли на смерть, то ли на потерю собственности. Однажды Федор признался Анне, что ненавидит ее; в другой раз Анна объявила, что сама идея о том, что он выиграет деньги в рулетку, была смешной. Как-то раз Федор застал Анну у игрального стола и отругал ее, заявив, что любой выигрыш она неизбежно проиграет. Позднее он сказал, что просто хотел уберечь ее от излишнего возбуждения, что не пошло бы на пользу в ее положении.

Когда мать Анны прислала еще одно письмо со 150 рублями, начали планировать отъезд в Женеву. Федора посетила удача, и вскоре у них было уже 1300 франков! Оба, вне себя от счастья, отправились купить сосисок и пончиков. Федор считал, что, превратив эту сумму в 3000 гульденов, они смогут даже вернуть долг матери Анны. Начал делать высокие ставки. Проиграл. Попросил у Анны часть денег, что выслала мать, чтобы выкупить ее брошь, серьги и кольцо. Анна была взволнована, но денег дала. Федор вернулся ночью безутешный, потому что проиграл все.

Решили уехать на следующий день. Анна сопровождала Федора в ломбард, чтобы выкупить их вещи, но он продолжил закладывать их и играть. Вернулся к игральным столам за полтора часа до отхода поезда и через двадцать минут проиграл все, что принес с собой. Анна резко велела ему не впадать в истерику, а помочь ей связать чемоданы. На платформе они столкнулись с Тургеневым, но даже не обменялись поклонами.

Все должно было измениться с рождением ребенка, малютки Сони или Миши. Все станет хорошо[394]. Роды ожидались в январе или феврале 1868-го. Они остановились в Базеле посмотреть на «Мертвого Христоса в гробу». То был Иисус, каким Федор никогда его не видел: такой хрупкий, такой невыразимо человечный, с неровным пупком, с выступающей тазовой костью, с кровавыми царапинами на руке и ребрах. Лицо его покинула жизнь, оно уже начало синеть. Христос мирской, ставший на наш уровень. Идеально прекрасный человек, вытолкнутый в мир компромиссов и тщеславия.

Затем они достигли Женевы, где Федор собирался приступить к работе над самой амбициозной идеей, которая только приходила ему в голову: второе пришествие, прибытие христосоподобного персонажа в современный Санкт-Петербург. Способность Федора реализовать такой дерзкий замысел была сомнительна, но, несмотря на болезнь, на бедность, на моральное несоответствие, он собирался попробовать. Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно всех насмешу. Я убежден, что любят меня более, чем я стою, но я знаю (я ведь наверно знаю), что после двадцати лет болезни непременно должно было что-нибудь да остаться, так что нельзя не смеяться надо мной… иногда…[395]

Теперь, стало быть, мне месяцев шесть непрерывной работы[396]. В середине августа добравшись до Женевы, они сняли тихую меблированную комнату, где Федор мог писать в покое. Две пожилые хозяйки без устали нахваливали город, но, за вычетом озера, Федор ничего хорошего в нем не нашел. Во-первых, Женева оказалась очень дорогой; во-вторых, женевцы были вечно пьяны. Разгул пьянства был даже хуже, чем в Лондоне, если такое возможно себе представить. Здесь не живут: здесь отбывают каторгу[397]. Федор и Анна редко общались с осевшими в городе соотечественниками, кроме двоюродного брата Герцена, Николая Платоновича Огарева, который оказался революционером не меньшим, чем сам Герцен.

Выклянчив немного денег у Майкова, Каткова и старого доктора Федора, Степана Янковского, решили остаться в Женеве хотя бы до рождения ребенка, поскольку Федор мог лучше общаться с докторами на французском. Что до денежного вопроса, Анна теперь плела интриги против Паши, которого считала своим врагом. Она выдумала историю о том, как тот в Москве отправился напрямую к Каткову просить у того денег. Федор попался на уловку и рассердился, но настоял, что необходимо поддержать Пашу денежно другим способом. Он не единожды просил об услугах, чтобы устроить Пашу на работу, но пасынок считал это ниже собственного достоинства и увольнялся, едва ему давали какое-либо задание.

Сойдя с ужасной орбиты колеса рулетки, Федор снова вошел в рабочий ритм. Поздний подъем, зажечь огонь, выпить кофе. Сесть за стол, поразмышлять об этой доброй душе, князе Христе, о том, что может ждать его в Санкт-Петербурге, городе, куда сам Федор жаждал вернуться. А мне Россия нужна, для моего писания и труда нужна[398]. В четыре пополудни Федор выходил на обед, оставляя Анну дома. Он сидел в кафе и читал «Московские новости» или «Голос», собирая материал, чтобы писать о России и ее необоснованной вере в европейскую цивилизацию. Затем, прежде чем вернуться домой, подкинуть в печку дров, выпить еще чая и записать свои мысли, Федор позволял себе получасовую прогулку, чтобы проветрить голову.

Пока он планировал свой новый роман, в Женеву прибыли Джузеппе Гарибальди и Михаил Бакунин. Они приехали на встречу тысяч европейских революционеров, несколько оптимистично названную Лигой мира и свободы[399]. На конференции все говорили о необходимости избавиться от больших государств и их больших армий, заменить их небольшими республиками. Религию следовало упразднить, а мира во всем мире достигнуть – огнем и мечом, конечно же. Утопизм именно такого рода хотел разрушить Федор. И книга обязана была выйти хорошей, потому что к этому моменту аванс Каткова достиг уже 4000 рублей.

Федор сидел за столом, перебирая идеи, но сюжет никак не хотел складываться, а он не мог рассчитывать на деньги, не выслав хотя бы одну законченную часть. Хуже всего боюсь посредственности; по-моему, пусть лучше или очень хорошо? или совсем худо[400]. Ненадолго съездил в Саксон-ле-Бэн поиграть в рулетку – затем еще раз, – но проиграл все, не заработав никакого вдохновения. Довольно много писал, выкидывал и начинал снова, каждый день прочесывая газеты в надежде на вспышку молнии, которая ненадолго осветит ему весь облик романа. Читал заголовки, будто те были одним длинным полным лакун пророчеством. Убийства, одержимость деньгами, то, как западные идеи вроде нигилизма обольщали молодое поколение. Кроме того, непременно хочу издавать, возвратясь, нечто вроде газеты (я даже, помнится, Вам говорил это вскользь, но здесь теперь совершенно выяснилась и форма и цель)[401].

Воздух был холодный, особенно когда ледяные северо-восточные бизы внезапно срывались с гор и неслись по Женевскому озеру. Весной ветра только усилятся – еще одна причина уехать, едва родится ребенок. Когда приблизилась зима, стало невозможно прогревать дом достаточно по меркам Федора – что уж говорить о бедной Анне. Даже при полыхающем огне температура не поднималась выше 6 °C[402]. Кроме того, здесь припадки случались с ним каждые десять дней. Ему требовалось несколько дней, чтобы прийти в себя, и хотя он верил своему воображению, память после них иногда подводила. Но он дал Каткову слово чести, что к январскому выпуску пришлет часть романа, и слово необходимо было сдержать.