Aleks Kraas – Джон Уик-Начало (страница 2)

— Да, госпожа Директор, — ответил Петр, чуть склонив голову.

Женщина подошла ближе. Ее каблуки звонко цокали по плитке, и этот звук эхом разносился под сводами театра. Она остановилась перед Джардани, возвышаясь над ним, как башня.

— Меня зовут Директор, — произнесла она спокойно. — И с сегодняшнего дня твоя жизнь принадлежит этому театру. Ты будешь учиться. Ты будешь страдать. И однажды, если выживешь, ты станешь частью этого мира.

Джардани не отвел взгляда. Он смотрел ей прямо в глаза — так же, как смотрел на догорающий дом. Внутри него боролись страх и холодная решимость.

— Ты слышал, что сказал Петр про оружие? — продолжила Директор, чуть прищурившись. — Это правда. Но есть еще кое-что. Искусство — это боль. Жизнь — это страдание. И путь в рай начинается из ада. Запомни это, Джардани Йовонович. Запомни крепко.

Она развернулась и пошла прочь, не прощаясь. Стук каблуков растаял в темноте.

Петр положил руку на плечо мальчика.

— Пойдем. Я покажу тебе, где ты будешь спать. Завтра начнется твой первый урок.

Джардани бросил последний взгляд на входную дверь. Он знал: обратной дороги нет. Там, за дверью, не осталось ни Подгорья, ни родителей, ни прошлого. Там — только пепелище. А здесь, в чреве этого огромного каменного зверя, ему предстояло родиться заново.

Мальчик пошел за Петром вглубь театра, туда, где за пыльным бархатным занавесом скрывались бесчисленные коридоры и тайные лестницы. Где-то наверху послышался приглушенный хлопок — то ли выстрел, то ли хлопок тренировочного мата. Джардани не вздрогнул. Его губы беззвучно повторяли только что услышанные слова: «Воля к жизни — твое единственное настоящее оружие».

Он еще не знал, что пройдут годы, и эти слова станут его личной молитвой. Он еще не знал, что имя ему скоро дадут новое — короткое, звучное, как затвор пистолета. Имя, которое будут шептать с ужасом и благоговением в самых темных углах преступного мира.

Джон Уик.

Но до этого было еще далеко. А пока — длинный коридор, убогая каморка с железной кроватью, запах сырости и жесткое одеяло. И первый шаг в ад, из которого лежит дорога в рай.

Глава 2. Театр «Тарковский»

Первый рассвет в новом мире Джардани встретил на жесткой железной кровати, укрывшись колючим казенным одеялом, от которого пахло нафталином и чужой жизнью. Каморка, куда его привел Петр накануне, была крошечной — три шага в длину, два в ширину, узкое окно под самым потолком, забранное ржавой решеткой. Сквозь мутное стекло пробивался слабый, словно разбавленный водой свет.

Мальчик сел, спустил босые ноги на холодный каменный пол и замер, прислушиваясь. Здание дышало. Где-то в его недрах гудели трубы, скрипели половицы, доносились приглушенные голоса — неразборчивые, как шум далекого прибоя. Театр «Тарковский» просыпался, и вместе с ним просыпалась та странная, скрытая от посторонних глаз жизнь, частью которой отныне предстояло стать маленькому белорусскому сироте.

Дверь отворилась без стука. На пороге стоял Петр, одетый все в то же черное пальто, словно он никогда его не снимал.

— Подъем, — сказал он буднично. — Умоешься, поешь. Через час первый урок.

— Какой урок? — спросил Джардани.

— Тот, который сохранит тебе жизнь.

Умывальная комната находилась в конце коридора и напоминала общественную баню, только без пара. Длинный ряд раковин с треснувшей эмалью, зеркало во всю стену, покрытое паутиной мелких трещин, и вода, текущая из крана рывками, ледяная даже летом. Джардани ополоснул лицо, посмотрел на свое отражение. Из мутного стекла на него глядел бледный мальчишка с заострившимися скулами и синяками под глазами, в которых застыло выражение, не свойственное детям. То была смесь настороженности и смирения — как у зверька, попавшего в капкан, но еще не решившего, стоит ли отгрызать себе лапу.

Завтракали в общей трапезной — огромном помещении, бывшем некогда театральным фойе. Столы были расставлены длинными рядами, как в казарме. За ними сидели люди — в основном молодые парни, лишь немногим старше Джардани, но попадались и девушки, и взрослые мужчины с тяжелыми, обветренными лицами. Все они ели молча, сосредоточенно, не поднимая глаз от тарелок. Никто не смотрел на новенького. Никто ни о чем не спрашивал.

Джардани поставил поднос рядом с пареньком азиатской внешности, который методично поглощал овсянку, держа ложку в левой руке.

— Меня зовут Джардани, — сказал он тихо.

Парень поднял на него глаза — и в них не отразилось ровным счетом ничего. Пустота. Вежливая, отрепетированная пустота.

— Здесь у всех новые имена, — ответил он бесцветным голосом. — Твое скоро тоже поменяют.

Больше он не проронил ни слова.

После завтрака Петр повел Джардани сквозь лабиринт коридоров, уводящих куда-то в самое сердце здания. Театр «Тарковский» был похож на айсберг: снаружи он казался заброшенным архитектурным памятником, но внутри скрывал бесчисленные этажи подземных залов, тренировочные площадки, тиры, склады оружия и жилые блоки. Мир под миром. Государство в государстве.

— Театр — это прикрытие, — говорил Петр на ходу. — Здесь занимаются не только балетом и драмой. Здесь куют оружие. И оружие это — люди. Такие, как ты.

— Почему я? — спросил Джардани.

— Потому что твой отец был одним из лучших. И потому что ты выжил. Смерть дважды стояла у твоего порога, и ты не открыл ей дверь. Это качество. Здесь его будут развивать.

Они остановились перед массивной дверью, обитой железными полосами. Петр толкнул ее, и Джардани шагнул внутрь.

Зал был огромен. Раньше здесь, очевидно, репетировала балетная труппа: вдоль стен тянулись станки, пол был устлан старым, истертым до дыр паркетом, а одна стена представляла собой сплошное зеркало, в котором множились отражения входящих. Но сейчас в зале не танцевали. В центре, скрестив руки на груди, стояла Директор.

При дневном свете она казалась еще более пугающей. Строгое серое платье было выглажено до остроты лезвия, волосы стянуты так туго, что, казалось, натягивали кожу на скулах. Ее глаза — два бездонных черных колодца — изучали Джардани с холодом анатома, вскрывающего труп.

— Подойди, — произнесла она.

Мальчик повиновался. Он шел по скрипучему паркету, и ему казалось, что воздух вокруг густеет, становится плотным, как вода.

— Ты — чистый лист, — сказала Директор, когда он остановился в трех шагах от нее. — На тебе нет клейма этого мира. Ты не знаешь его правил. Ты не знаешь его языков. Ты даже не знаешь, кто ты сам. Все, чему тебя учили раньше — неправда. Деревенские сказки, бабушкины молитвы, советские лозунги — забудь. Они здесь бесполезны, а значит, смертельно опасны.

Она обошла его по кругу, как хищник обходит добычу. Джардани стоял неподвижно, чувствуя спиной ее взгляд.

— Петр сказал, что твой отец учил тебя терпеть боль.

— Да, — ответил мальчик.

— Покажи.

Джардани замешкался на секунду, потом вытянул левую руку ладонью вверх. Он не знал, что именно нужно показать. Но Директор перехватила его запястье с неожиданной силой, заломила палец — резко, профессионально, на грани перелома.

Боль вспыхнула ослепительной белой молнией. Джардани дернулся, но не вскрикнул. Он закусил губу и выдержал. Секунду, две, три. Директор смотрела ему в глаза и видела там не панику, а странный, загорающийся глубоко внутри огонек.

— Неплохо, — произнесла она, отпуская его руку. — Для деревенского мальчишки. Но это лишь начало.

Она указала на один из балетных станков.

— Встань туда. Положи руку на перекладину.

Джардани выполнил приказ. Директор подошла сзади и принялась поправлять его позу — жесткими, почти грубыми движениями.

— Балет — это основа, — объяснила она. — Тело должно быть послушным инструментом. Каждый мускул, каждый сустав — струна, настроенная на действие. Ты думаешь, киллер — это тот, кто хорошо стреляет? Нет. Киллер — это тот, кто танцует со смертью. А танец требует дисциплины.

Она хлопнула в ладоши. Эхо заметалось под потолком.

— Ева!

Боковая дверь отворилась, и в зал вошла девочка. Она была примерно того же возраста, что и Джардани, но держалась с совершенно иной грацией — прямой, как натянутая тетива. Черные волосы коротко подстрижены, лицо сосредоточенное, но в глазах — искры живого, острого ума.

— Ева Макарро, — представила ее Директор. — Она здесь уже два года. Теперь вы будете учиться вместе. Ева покажет тебе основы.

Девочка подошла к Джардани и оглядела его с ног до головы — быстро, оценивающе.

— Ты никогда не занимался, — констатировала она. — Будешь много падать.

— Я не падаю, — ответил Джардани.

— Будешь, — спокойно повторила Ева. — Все падают.

В течение следующего часа она показывала ему базовые позиции — первую, вторую, пятую. Джардани повторял неуклюже, угловато, мышцы дрожали от непривычного напряжения. Ева поправляла его движения легкими, почти незаметными касаниями, и всякий раз, когда он оступался, успевала подхватить его под локоть — быстрее, чем он успевал понять, что теряет равновесие.

— Ты быстрая, — заметил он.

— Это называется подготовка к реакции на опережение. Тебя тоже научат.

Директор наблюдала за ними с возвышения, сидя в старом бархатном кресле, которое словно перенесли сюда из зрительного зала вековой давности. Она не вмешивалась, лишь иногда делала лаконичные замечания.

— Спина прямее. Шея свободна. Дыхание ровное. Боль — это ритм. Слушай его.