Aleks Kraas – Джон Уик-Начало (страница 3)

Джардани слушал. Боль действительно имела ритм. Она пульсировала в напряженных мышцах, отдавалась в суставах, но если сосредоточиться, можно было отделить себя от нее — как учил отец. Можно было превратить боль в фоновый шум, в метроном, задающий темп.

Когда урок закончился, Директор подозвала его к себе.

— Твой отец был убит не случайно, — сказала она без предисловий. — И твоя мать тоже. Это был заказ. Профессиональный, чистый. Те, кто это сделал, не просто грабители или бандиты. Это были люди из нашего мира.

Джардани замер. Губы его побелели.

— Я хочу знать, кто они.

— Узнаешь. Когда будешь готов. А пока твоя ненависть — это топливо. Копи его. Каждая капля боли, каждое оскорбление, каждая секунда страха — все это станет твоей силой. Но только если ты научишься управлять этим.

Она поднялась, поправила складку на платье.

— Искусство — это боль. Жизнь — это страдание. Путь в рай начинается из ада. Ты сейчас в аду, Джардани Йовонович. И ты останешься в нем надолго. Но когда ты из него выйдешь... ты будешь богом.

Вечером того же дня Джардани сидел на своей жесткой кровати и разглядывал ладони. Они были стерты до мозолей — балетные станки не прощали ошибок. Ныли мышцы, горели связки. Но внутри него что-то изменилось. Словно открылась невидимая дверь в ту часть души, о существовании которой он раньше не подозревал.

В дверь постучали. Вошла Ева, держа в руках жестяную кружку с чаем.

— Держи. Помогает от крепатуры.

Он взял кружку. Чай пах травами — горьковатый, терпкий аромат, от которого во рту становилось сухо, а в теле разливалось тепло.

— Почему ты здесь? — спросил он.

Ева пожала плечами.

— Потому что больше негде. Мою семью убили в Сальвадоре. Госпожа Директор нашла меня, привезла сюда. Сказала то же самое, что и тебе. «Искусство — это боль».

— Это она всем так говорит?

— Всем. Это правда, в которую здесь верят.

Они помолчали.

— Ты уже убивала? — спросил Джардани.

Ева встретилась с ним взглядом. Ее глаза потемнели, утратили на секунду свою детскую мягкость.

— Да. Это не то, к чему можно быть готовым. Но это то, чему можно научиться. Как балету. Как дыханию.

Она встала и направилась к выходу, но у порога обернулась.

— Здесь есть правила. Не нарушай их. Первое: доверяй только себе. Второе: не задавай вопросов, на которые не готов услышать ответ. Третье: всегда помни — обратной дороги нет. Никакой. Совсем.

— Я помню, — ответил Джардани.

Ночью, оставшись один, он лежал и смотрел в потолок, на котором дрожали тени от уличного фонаря. За окном шумел Нью-Йорк — чужой, равнодушный, огромный, как океан. А здесь, в чреве театра «Тарковский», зарождалась новая жизнь. Жизнь, в которой не было места слабости. Жизнь, где боль становилась искусством, а воля к жизни — единственным настоящим оружием.

Где-то далеко, на нижних этажах, снова раздался приглушенный хлопок. То ли выстрел, то ли удар тела о тренировочный мат. Джардани закрыл глаза и начал считать эти хлопки, как считают удары сердца.

Один. Второй. Третий.

Биение ритма.

Ритм боли.

Ритм его новой судьбы.

Он еще не знал, что пройдут всего несколько лет, и эти стены станут для него домом. Что имя «Джардани» сотрется из памяти, уступив место другому — короткому и звучному. Что Директор будет не просто наставницей, а кем-то вроде матери — жестокой, требовательной, но по-своему привязавшейся к этому молчаливому мальчику.

Он еще не знал, что Ева Макарро станет его единственным другом и самым опасным соперником.

Он не знал, что ненависть, которую он копит в себе, однажды прорвется наружу и нарисует на асфальте Нью-Йорка кровавые узоры, от которых содрогнется весь преступный мир.

Он знал только одно: нужно выжить. Нужно учиться. Нужно стать лучшим.

Потому что обратной дороги действительно нет.

Засыпая, он повторял про себя слова, которые теперь станут его ежедневной мантрой, его щитом и его проклятием:

«Воля к жизни — мое единственное настоящее оружие».

Так завершился первый день Джардани Йовоновича в театре «Тарковский». Впереди были годы изнурительных тренировок, первые провалы и первые победы, первые друзья и первые враги. Впереди была целая жизнь, которая превратит деревенского мальчика в легенду по имени Джон Уик.

Но это — уже следующая глава.

Глава 3. Уроки боли

Шли месяцы, и время в театре «Тарковский» текло иначе, чем во внешнем мире. Оно измерялось не календарями, а циклами боли и восстановления, ритмом изнурительных тренировок, короткими часами забытья и новым пробуждением под резкий стук в дверь. Джардани постепенно переставал быть деревенским мальчиком — его тело менялось, вытягиваясь и наливаясь сухой, жилистой силой. Глаза глубже уходили в глазницы, взгляд обретал ту самую мертвую неподвижность, которую он впервые заметил у Евы.

Обучение строилось системно, как в закрытой военной академии, о существовании которой не знало ни одно правительство. Программа делилась на несколько направлений, и каждое вел отдельный наставник из числа людей Директор — молчаливых, опасных и абсолютно преданных своему делу.

Петр обучал тактике.

— Ты должен думать, — говорил он, расставляя на столе старые, потертые шахматные фигуры. — В боестолкновении побеждает не тот, кто быстрее стреляет. Побеждает тот, кто понимает пространство. Каждая комната — это доска. Каждый коридор — линия атаки. Каждый враг — фигура, у которой есть своя роль и свои ограничения.

Они часами сидели над планами зданий, и Джардани учился читать архитектурные чертежи так, как другие читают книги. Петр показывал, как входить в помещение, как контролировать углы, как просчитывать линии огня и секторы обзора. Вскоре мальчик начал видеть мир иначе: каждое помещение, в которое он заходил, мысленно разбивалось на зоны поражения, а прохожие на улице превращались в потенциальные угрозы с различной степенью риска.

— Ты должен стать невидимым, — продолжал Петр. — Обычный человек замечает только то, что выбивается из привычного фона. Ты должен стать фоном. Серым, скучным, недостойным внимания. Одежда, походка, выражение лица — все это инструменты. Настоящий профессионал стоит прямо у всех на виду, и никто не может его описать через пять минут.

Для отработки этого навыка Петр отправлял Джардани на улицы Нью-Йорка с простыми заданиями: проследить за определенным человеком в течение дня и вечером в точности описать его маршрут, привычки, слабости. Первые три раза Джардани провалился — объекты замечали слежку, и Петру приходилось вмешиваться, уводя ситуацию в сторону. Но с четвертой попытки что-то щелкнуло. Мальчик надел поношенную куртку, ссутулился, погасил огонек во взгляде и растворился в городской толпе, как капля чернил в океане. Когда он вернулся вечером и выложил подробнейший отчет — включая время, когда объект заходил в телефонную будку, и цвет галстука его секретарши, — Петр впервые улыбнулся.

— Хорошо. Теперь ты готов к следующему этапу.

Следующим этапом было оружие.

Инструктором по огневой подготовке оказался сухой, сгорбленный мужчина по имени Грегор — в прошлом, по слухам, снайпер одного из спецподразделений Восточного блока. Левая рука у него плохо сгибалась, а правый глаз был затянут бельмом, но когда он брал в руки пистолет, все его тело словно оживало, наполняясь смертоносной грацией.

Свой первый пистолет Джардани взял в руки в подземном тире театра — длинном, обшитом звукопоглощающими панелями помещении, освещенном рядом тусклых ламп. Это был старый советский ПМ — тяжелый, угловатый, с облупившейся вороненой сталью.

— Запомни правила, — проскрипел Грегор, протягивая оружие. — Первое: пушка всегда заряжена. Не думай, не гадай — всегда заряжена. Второе: не направляй ствол на то, что не собираешься убить. Третье: палец на спусковом крючке — только когда готов стрелять. Четвертое: знай свою цель и знай, что за ней.

Джардани кивнул, сжимая рифленую рукоять. Металл был холодным и чужим, но в то же время — странно успокаивающим.

Первый выстрел оглушил его. Уши заложило, в ноздри ударил запах пороховой гари, а отдача больно толкнула в ладонь. Пуля ушла куда-то в потолок.

— Слабак, — равнодушно прокомментировал Грегор. — Еще раз. Дыши. Выдох — и плавно жмешь.

Он стрелял снова и снова, пока плечо не заныло, а пальцы не покрылись мозолями. Сотни, тысячи повторений. Разборка и сборка — с открытыми глазами, с завязанными, на время, в темноте, под запись шума улицы, которую Грегор включал, чтобы имитировать стрессовую обстановку. Джардани учился различать оружие по запаху масла, по звуку затвора, по весу в руке.

К концу первого месяца он укладывал пятнадцать из пятнадцати в грудную мишень на дистанции двадцать пять метров. К концу третьего — делал это вслепую, ориентируясь только на мышечную память.

— Неплохо, — бросила Директор, после того как он сдал очередной зачет. — Но пистолет — это базовый уровень. Настоящий мастер должен уметь использовать все.

И начался новый круг ада.

Холодное оружие вел молчаливый японец в годах, которого все звали просто Сенсей. Он почти не говорил, только показывал — медленно, плавно, и требовал повторять до полного автоматизма. Ножи, удавки, заточки, шила, даже обычный карандаш — в руках Сенсея любой предмет становился смертоносным. Джардани часами отрабатывал движение, которым карандаш входит в сонную артерию, пока кисть не переставала дрожать от напряжения.